Однако метафизическая ситуация говорящего, если он ее описывает, все же получает определенное «объективное» место – между другими уже описанными ранее ситуациями. Можно, конечно, сказать, что все такие описании – это фикция и что все их следует отбросить как заблуждение, но утверждающий подобное сам занимает определенную метафизическую ситуацию в ряду других. Если теперь признать правомерность описаний метафизических ситуаций, то можно, далее, утверждать, что нельзя сказать, какой из них отдать преимущество: они сами могут спорить между собой, но о них, или о вкусах, спорить нельзя. Такое понимание соответствует духу нашего времени и обосновывает себя достоинством человека: поскольку подобные описания – дело субъективное, то ко всем им следует относиться с равным уважением и сделать между ними выбор нельзя. Такая позиция означает, разумеется, для философии еще один способ отречься от права на существование и уступить свои прерогативы власти: на этот раз уже власти вкуса, лишенной философского оправдания.
Между тем область чисто субъективного не является чем-то закрытым для критики. Ибо всеми признается один важный критерий – критерий искренности. Различные вкусы и дарования могут противоречить друг другу, но требование искренности равно приложимо ко всем ним, оно является общим критерием по отношению к сфере субъективного.
Искренность чаще всего понимают по аналогии с эмпирической истинностью: как соответствие слов субъекта его мыслям, подобно тому как эмпирическая истинность – соответствие слов фактам. Это соответствие, разумеется, непроверяемо, поэтому его обычно подменяют соответствием слов субъекта его делам. Но это соответствие, хотя по видимости и проверяемо, на деле зависит от интерпретации действий субъекта, а именно в интерпретации и проявляется субъективность в чистом виде. Поэтому-то искренность понимается обычно как требование искренности, как императив «будь искренен». И притом как императив, в соответствии с которым субъект речи должен придерживаться интерпретаций, утвержденных традицией и принятых в обществе, в котором он живет. Таков императив философии от Сократа до Кьеркегора и Витгенштейна. Отказ от этого императива разрушает саму возможность понимания (отсюда борьба против софистов и их софизмов), но, с другой стороны, выполнение этого требования непроверяемо. Если, как это стремится показать Кьеркегор, требование искренности не тождественно обращению к абсолютно-непосредственному и повседневности, а, напротив, повседневность поддерживается императивом искренности, то очевидно, что этот императив неустраним, но в то же время непознаваем.
Однако есть сфера, в которой предикат «искренний» применяется без особых затруднений, – это сфера искусства. И здесь критерий искренности вполне объективен: искренне то, что поистине ново. Под истинно новым здесь понимается то, что ново не по какому-то стандарту новизны, но что предлагает новый стандарт видения. Способ, каким достигается здесь искренность, уже описан: это построение метафоры к традиции искусства за пределами искусства. Художник, таким образом, оказывается на деле в той точке, из которой он может говорить о традиции и говорить о мире. Его искренность находит себе конструктивное соответствие.
Таким образом, тот художник, который идентифицирует себя с какой-либо устоявшейся традицией, не может считаться искренним, ибо он отказывается от возможности выстроить для себя собственную сферу суждения и выражения и оказывается в двух местах одновременно: в традиции и вне нее, что и следует охарактеризовать как двоемыслие и лицемерие. С другой стороны, хотя художник и совершает творческий акт, в его интерпретации этого творческого акта может лежать зерно двоемыслия. Это происходит тогда, когда художник интерпретирует свое творчество как пришедшее извне искусства, из области, внеположной искусству, будь то область «святого» или область «профанного». В таком случае художник вынужден апеллировать к силам, лежащим вне Откровения, которое несет в себе сама традиция.