То, что здесь было сказано об искусстве, относится к сфере субъективного в целом. Каждый человек получает от традиции знание о многообразии душевных состояний и движений, доступных человеку. Эти состояния и движения даны ему только как феномены, через свои описания. Они конституированы не самим человеком, а цивилизацией, в которой он живет, и переданы ему для дальнейшего «субъективного осуществления». Однако человека, лишь воспроизводящего готовые описания поведения, в обществе справедливо считают позером и не верят в его искренность. Искренним считается тот, кто нашел собственную форму выражения своих душевных движений, но в то же время соотнес ее с общепринятой таким образом, что его собственный душевный опыт ощущается как специфически «глубокий». Глубина душевной жизни означает, однако, не более чем ее метафоричность. Индивидуальный способ выражения должен быть таков, чтобы он соотносился с общепринятым, представляя его тривиальным и плоским. Так в лингвистике «глубинным содержанием» называется метафора к его «поверхностным выражениям» – предложениям обыденной речи.
Историческая смена метафизических ситуаций говорящего происходит таким же образом. Каждый философ начинает произносить свою речь в мире, в котором имеется в наличии множество таких ситуаций. Поэтому его призвание состоит в том, чтобы дать новое и по возможности более «глубокое» описание, то есть дать метафору, для которой сами эти описания не были бы метафорой.
Творчество в сфере общественных отношений, искусства и мышления, как правило, получает в европейской философии отрицательную оценку. Творчество рассматривается ею как уход от истины, искренности и ясного смысла, осуществляющийся под влиянием внешних для мышления сил – человеческих пороков. Творчество превращается в работу страсти, желания, порока. Это представление в комбинации с представлением о том, что все сущее конституировано человеком (или человеческим мышлением), привело к нынешнему доминированию гуманитарных наук. Свою искренность эти науки видят в том, что они честно признают, что весь мир создан человеческими желаниями и волей к власти. Они тем самым воспроизводят, правда, старую философскую схему, но в перевернутом мире: место понимания оказывается вне традиции, в человеческих страстях, а культура и традиция – лишь насилием над страстями, над человеком, от которого теперь его следует освободить. Возникает, таким образом, бесконечное качание между абсолютно симметричными правой (традиционной) и левой (нетрадиционной) позициями. Качание, характеризующее ныне атмосферу в гуманитарных науках. Их общей предпосылкой является их вера в то, что творчество есть результат действия некоторой силы, заложенной в человеке или в человеческом обществе.
Но творчество, искренность – это дело искусства. Искренность не овладевает человеком – она достигается им. Потребность же в искренности возникает из стремления к устойчивости и надежности человеческого знания и человеческих отношений. Эта потребность носит отнюдь не абстрактный, а вполне конкретно-экзистенциальный характер. Человек страшится смерти, страшится несчастий, и никакая решительность и никакое «бытие-к-смерти» его от этого страха не избавят. Человек создает себе новые стили жизни, новые потребности, новые нравы. Но это творчество он осуществляет не от развращенности нравов и желания неизведанных наслаждений и не под научно-техническим диктатом или под властью монополий, а потому же, почему человек строит себе новый дом, если ему начинает казаться, что крыша старого дома скоро обрушится ему на голову.
Предложенная здесь трактовка понятия «искренность» отличается, как уже говорилось, от той, которая сложилась в европейской традиции. Общепринятая трактовка рассматривает искренность: а) как непосредственность, б) как соответствие слов мыслям и в) как родовую укорененность субъекта речи. Все эти три характеристики искренности теснейшим образом связаны между собой. Первые две из них были рассмотрены выше. Теперь следует рассмотреть третью.
Искренней чаще всего считают ту речь, в которой выражается то, что присуще человеку как человеку, вне всего того, что разделяет человечество и что рассматривается как нечто «искусственное», условное. Таким образом, искреннее как непосредственное и естественное укореняется во всеобщности человеческой природы и противостоит словам культуры как чему-то, искусственно вносящему разделение. Эта естественная непосредственная речь удовлетворяет также, по распространенному мнению, и критерию соответствия слов мыслям, ибо здесь мышление берется как вид активности, присущей всем людям без изъятия, подобно еде, питью, сну и т. д., и таким образом в той сфере, в которой заблуждение просто невозможно, ибо заблуждаться в ней значит просто не быть человеком, подобно тому как означало бы не быть человеком – не есть, не пить или не спать.