Наконец, Хайдеггер признал «приоритет герменевтики бытия». Но для Хайдеггера всякая философия есть метафизика, поскольку она строится каждая на своей «метафоре бытия» и тем самым определяет бытие через сущее, фиксируя в то же время границу между ними, которая и преодолевается затем в метафоре. Тем самым у Хайдеггера история философии представлена последовательностью независимых друг от друга метафор бытия, связанных между собой таким образом, что каждая следующая метафора является все более удаленной от бытия – от его первой поэтической метафоры. Разумеется, это возможно только в том случае, если на деле все эти метафоры не независимы, но в свою очередь связаны друг с другом метафорическими отношениями. Хайдеггер, отрицая это, вынужден ввести некоторый субъективный принцип: забвение бытия, который он затем укрепляет в действенности самого бытия. Тем самым философская ситуация лицемерия оказывается у Хайдеггера онтологической конституцией, конституцией самого бытия. Отказ от двусмысленности требует признания того, что раскрытие бытия с самого начала осуществляется в речи, и двусмысленность, возникающая в результате этого, преодолевается, а не создается и не увеличивается дальнейшей метафоризацией. Иначе само хайдеггеровское обращение к бытию становится чем-то непонятным после целой истории его забвения.
Вопрос об искренности и об оправдании говорящего шире, чем вопрос о философии как о специфической форме человеческой деятельности. Как уже говорилось выше, этот вопрос является центральным для сферы искусства и науки, а также для многих аспектов повседневной жизни. Однако именно в философии вопрос об искренности составляет суть дела, является, по существу, единственным вопросом. А оправдание говорящего является единственным занятием философа. Поэтому следует обратиться именно к ситуации философа, чтобы выявить структуру и природу искренности, искренней речи. Здесь философы как группа выделены именно для того, чтобы выявить метафизическую и внутримирскую ситуацию искренней речи вообще.
Этот подход тем более плодотворен, что ситуация философов как говорящих не описана до сих пор. Философы, тем самым, как человеческая группа пребывают в диком состоянии абсолютного лицемерия. Здесь следует еще раз подчеркнуть, что искренность прямо противоположна естественности. Дикарь, как и ребенок, всегда коварен, лицемерен, неверен. Для говорящего в повседневной жизни критерием искренности является неуклонное следование им определенной принятой на себя системе воззрений и оценок. К такому говорящему применима и оценка его искренности «по его делам». Однако помимо этой общепринятой искренности, базирующейся на идентификации говорящего с определенным описанием метафизической и внутримирской ситуации речи, имеется и искренность другого рода. Искренность первого рода Хайдеггер удачно назвал «решимостью». Искренность же второго рода есть собственно искренность, которая преодолевает двусмысленность «решимости» и которая была описана выше.
Так вот, философ, не обладая решимостью, остался в состоянии «естественном», то есть лицемерном. Апеллируя к «естественности», к дикарю, в поисках внешней точки зрения на цивилизацию, философ забыл или, скорее, притворился, что забыл, что дикарем является он сам. Описание ситуации философа есть первый шаг к сообщению ему дисциплины, к цивилизации его.
Теперь ясно, как разрешается вопрос об истине описания, предлагаемого в этой работе. Оно является тем, что можно назвать постоянно действующей метафорой деятельности философа. Иначе говоря, оно берет философию лишь как частный случай искренней речи вообще. И если вследствие этого приведенное описание станет само объектом метафоризации, то оно в любом случае сохранит свою собственную метафоризирующую силу, ибо оправдывает само себя некоторой конструкцией, являющейся метафорой философии как особого рода роли, какой она и была, и есть, и останется, даже если при этом она есть и нечто иное.
Из всего сказанного следует, что искренность в собственном смысле слова присуща не всякой речи, а только обосновывающей, оправдывающей речи. В этом родство философии и риторики: и та и другая оперируют посредством метафор и аналогий. Но риторика ориентирована на защиту любой возможной позиции, она в этом смысле «беспринципна», философия же использует риторические приемы для построения ситуации говорящего предельно искренним образом. Риторика всегда имеет в виду альтернативу для своих утверждений: риторик сознательно использует ораторские приемы, чтобы склонить мнение слушателей в определенную сторону, в то время как для них возможен и иной выбор, который риториком постоянно имеется в виду. Риторик в этом отношении фундаментально лицемерен. Философ же искренен, поскольку его метафизическое описание создается им впервые, служит метафорой для всех известных ему философских построений и потому не имеет альтернативы.