Сказанное не означает, разумеется, того, что по прошествии времени и в другом месте пространства теоретическое суждение теряет всякий смысл. Поскольку это суждение составляет часть описания метафизической ситуации говорящего, оно может быть актуализировано и понято каждым в любой пространственно-временной точке. Здесь вновь уместно сравнение с эмпирическими высказываниями. Помимо потока жизненных впечатлений, в памяти каждого имеется набор некоторых общих повсеместно воспроизводимых описаний экспериментов, осуществляемых в рамках определенных теорий. Эти эксперименты, благодаря своей повторяемости, воспроизводят в любое время эмпирические высказывания как часть своих описаний. Вместе с тем, чтобы быть поистине оправданием, каждый такой эксперимент должен соответствовать определенной принятой теории. Так и каждая теория, хотя она и может быть воспроизведена для понимания, должна быть объяснена, фундирована и оправдана здесь и сейчас для того, чтобы она могла стать фрагментом искренней речи. Все многообразие речи можно тем самым разделить на внутритеоретические эмпирические высказывания и на высказывания собственно теоретические, или, иначе говоря, межтеоретические. То есть чисто теоретические высказывания относятся не к какому-либо внешнему объекту – внешнему миру в целом или сознанию как таковому и т. д., а лишь оправдывают правомерность определенного корпуса внутритеоретических эмпирических высказываний и определяют метафизическую и внутримирскую ситуацию говорящего, способного делать высказывания из этого корпуса, определяют ее по аналогии с уже зафиксированными возможными ситуациями говорящего. Здесь под метафизической ситуацией имеется в виду предварительное описание того, что может или не может встретить говорящий в своем внутреннем опыте, и отношение, в котором говорящий стоит к тому, что наличествует и отсутствует, а под внутримирской ситуацией – признаки, по которым можно определить человека, находящегося в качестве говорящего в той или иной метафизической ситуации.
Таким образом обнаруживается, что философ «нечто знает», а не только любит знание. А именно, философ способен дать адекватное описание метафизической ситуации говорящего в терминах ее соотнесения с другими возможными ситуациями. И более того, способен породить в акте метафоризации такое новое описание в качестве «глубинного» и абсолютно искреннего. Очевидно, что выше приведенное в этой работе описание делает в отношении философа то, что философ призван делать в отношении всех других. А именно, оно представляет собой описание метафизической ситуации философа как говорящего истинное. Здесь, естественно, возникает подозрение, что автор этого рассуждения создает что-то вроде «метафилософии», пользуясь приемом, который сам же осудил: то есть, будучи сам философом, пытается описать философию извне.
Но дело обстоит совсем не так. Философия здесь берется не как «философский идеал» или «телос философии», внутренне разделяемый автором, а как объективно присутствующая в мире традиция. Это, разумеется, делается не впервые, но делалось уже и Сократом, и Декартом, а ближе к нашему времени – феноменологией.
Феноменология Гегеля пыталась освоить совокупность и историю философских систем. Но она восприняла их лишь как прелюдию к собственной системе, а их смену – как способ доказательства, обоснования этой предельной гегелевской системы – лишь как лестницу, которую следует, правда, не отбросить, но сохранить.
Феноменология Гуссерля признала за философскими построениями автономное значение, но рассмотрела их как изолированные друг от друга феномены, связанные между собой только конституирующей активностью трансцендентального «я». Эта раздельность философских построений друг от друга явилась результатом гуссерлианского требования радикального эпохэ, поскольку философские системы метафорически связаны между собой как раз суждениями о существовании и несуществовании. В результате и философия в целом оказалась у Гуссерля лишь одним из видов конституирующей активности «я», а его собственная философия предстала как нечто радикально иное, чем вся предшествующая традиция.