Поэтому более чем наивной выглядит попытка гуманитарных наук приписать определенный тип мышления «нефилософским массам» и, с другой стороны, эксплуатируя разрыв между собственной речью философа и отстаиваемой им «истинной речью», представить философа в виде частного человека, а затем интерпретировать его философию в терминах «духа времени» или «духа народа», которые он якобы разделяет с другими людьми, приписав тем самым философу нечто вполне отличающееся от его собственных взглядов. В обоих случаях философское мышление рассматривается как симптом культуры определенного народа наряду с другими ее симптомами и делается попытка раскрыть «механизм мышления культуры в целом». Ложная попытка. Ибо такого механизма нет. Люди действуют не мысля, по традиции. Их стремление обзавестись мыслями отвечает особой их потребности вписаться в соответствующую правовую ситуацию. Эту потребность удовлетворяет философ. В то же время сам философ, пользуясь своим собственным статусом, предлагает и отчасти навязывает людям определенные ситуации и роли. Разумеется, тот или иной выбор, совершаемый философом, может быть объяснен из его человеческой судьбы, если ученый-гуманитарий окажется способен найти в ней соответствующую аналогию. Так, профессиональная жесткость философа часто уступает место известной сентиментальности и привязанности к определенным людям, общественным группам и т. д. Но при любой подобной интерпретации нельзя ни объяснить философского описания метафизической ситуации говорящего из коррелятивной ему внутримирской ситуации философа (по типу: философский идеализм является оправданием господства господствующих классов), ни, наоборот, сопоставить реальной ситуации человека-в-мире его метафизический коррелят (по типу: философский материализм – победа сатанинского духа). Ученый-гуманитарий, делающий и тот и другой ход, попадает в печальную ситуацию философа, с построениями которого никто не может идентифицироваться, ибо кандидаты на идентификацию все уже умерли.
Это не означает, разумеется, что гуманитарные науки не имеют собственной сферы исследования. Но их сфера состоит именно в описании деятельности людей вне статуса истинности, в отсутствии мышления. И методики такого описания есть лишь метафоры подобных описаний, наличествующих изначально: описаний человека как существа, чья речь лишена истины. Такое описание философии и философов, а также людей вообще, как и всякая метафора, верно лишь отчасти и не задевает по существу истинной речи в том, где она истинна, то есть в ее правовых границах, определенных философской традицией. Таким образом, искренность есть не субъективное отношение говорящего к слову, а «объективное» качество самого слова. Искренней может быть только речь философа, в то время как отношение к ней самого философа является профессиональным, а нефилософа – инструментальным.
Таким образом, искренность как внутренняя истинность речи оказывается ситуационной, историчной. Подобно тому как эмпирические высказывания (типа «этот дом – белый») требуют сообщения им временной и пространственной определенности для установления их истинности, так и «теоретические высказывания» требуют знания о пространственно-временных условиях их произнесения для установления их искренности. Так положение «мир состоит из воды» является искренним высказыванием в устах Гераклита, но двусмысленным в устах его эпигонов после установления многих истин о мире, с которыми это высказывание должно быть заново соотнесено, чтобы к нему вернулась его искренность. Именно искренность, а не «объективная истинность», которой оно в любом случае не имеет, будучи суждением неэмпирическим.