Разумеется, подобное превознесение льстит выделенным таким образом социальным слоям, и иногда они им настолько увлекаются, что устремляются и к практической гегемонии над миром. Но обычно отношение тех, чье право на истину отстаивает философ, к самому философу и его системе довольно двусмысленно. В философе они склонны видеть слугу, который должен потакать всем их капризам. В самом оправдании их деятельности философом они инстинктивно предвидят источник взаимного грядущего осуждения. Ведь оправдание-обоснование, осуществляемое философски, связывая данную, внутримирскую ситуацию людей с их метафизической ситуацией, с их правом на истину, сковывает их, привязывает их к тому в их жизни и судьбе, от чего они склонны были бы отказаться. И, кроме того, поскольку это обоснование дается в определенной словесной форме, оно в некотором смысле лишь условно, то есть оно является на деле не безусловным оправданием (соответствующим философскому требованию беспредпосылочности мышления), а оправданием, оправданным в свою очередь определенной системой метафор и аналогий. Философ тем самым помещает ситуацию человека в описываемую им метафизическую и внутримирскую систему отношений, достаточно жесткую и могущую служить источником как оправдания, так и обвинения, – систему правовых отношений.
И наконец, люди, к которым обращена льстивая речь философа, чувствуют, что эта лесть является следствием не столько подлинного восхищения, сколько результатом автономного от них процесса решения философом своих собственных профессиональных задач. Философ, оказавшись перед лицом многообразия человеческих мнений и культур, ищет для них единства в предметном мире, поскольку они противостоят ему как вещи мира. Поэтому ему необходимо найти некоторый внутримирской эквивалент уже структурированных и обоснованных человеческих действий среди действий не структурированных и не обоснованных. Философ поэтому берет те из них, которые представляются ему наиболее пригодными для его собственных профессиональных задач. Следовательно, лояльность философа той или иной социальной группе гарантируется только тем, что он видит в ее ситуации вообще. Как только философ перестает ее видеть в качестве таковой – опять-таки в результате своей чисто профессиональной эволюции, – он вычленяет другую такую группу и представляет ее ситуацию мерилом истины. Более того. Философ способен по аналогии и повинуясь своей профессиональной логике изобрести, придумать способ существования человека, который соответствовал бы статусу метафизического пребывания человека в истине. Этот статус, являющийся результатом творческого акта философа, может привлечь людей своей возможностью «обрести новое», а не «оправдать имеющееся». В результате группа формируется постфактум. Этот «изобретенный» характер человеческого действия можно обнаружить и в философских описаниях «реального» человеческого статуса. Ибо никакое такое описание не походит на его прототип вполне. И так же философ может покинуть духовно тех, кто устремился по указанному им пути, и тем самым «предать» их, если мысль его нашла себе новую опору.
Таким образом, философ меньше всего «выражает» чаяния людей или выявляет скрытые основания их деятельности, вследствие чего они затем, прочтя описание их у философа, преисполнились бы радости и благодарности к нему и приняли бы эти описания как очевидность. Известный парадокс – философ описывает извне сознание человека, будучи сам человеком, – разрешается тем, что отрицается «сознание» и как источник, и как предмет описания. Разумеется, имеются различные теории сознания. Но вне них самого сознания как их источника нет. И эти теории сознания имеют смысл только внутри философских систем и методов, когда сама по себе метафизическая ситуация говорящего уже выстроена. Поэтому и профессиональная деятельность, и ситуации философа сами по себе лишены основания, подобно тому как лишена основания и деятельность прочих людей. Философ – по определению любящий истину, а не владеющий ею – сам лишен статуса истины. Претендуя на самоочевидность, его метафизическая ситуация остается неописанной. На деле же взаимоотношения философа с другими людьми строятся не на очевидности и не на внутреннем тождестве их человеческих ситуаций. Они строятся на взаимном использовании, на взаимной выгоде. Общество готово уничтожить философа, если оно полагает, что даваемое им философское обоснование грозит обществу обвинением. И философ готов отвернуться от общества, если общественная ситуация перестает соответствовать его критериям истины. Философы соперничают в деле обоснования деятельности одних и тех же социальных групп, и различные социальные группы готовы идентифицировать свое мышление с одной и той же философской схемой.