Вспомним теперь, как развивалась софистика в эпоху Сократа. Софист имел целью выиграть какой-нибудь диспут, выиграть спор. Ставится вопрос: идет ли дождь, виновен ли Гермоген и т. д. И софист, манипулируя смысловыми переходами, заставлял свою аудиторию принять некое положение, например что дождь идет или Гермоген невиновен. Но софист делал это не на основании привычной для аудитории системы доказательств, а посредством какого-то языкового выверта, посредством перемены смысла. При этом софисты не фиксировали эту перемену смысла. То есть они представляли язык как набор таких вот естественных альтернатив: идет дождь – не идет, виновен – не виновен. То обстоятельство, что каждое из этих положений можно понимать в разных смыслах и что они имеют разное значение в различных контекстах, игнорировалось. А главное, что игнорировалось, – это то, что новый контекст можно придумать, изобрести. Казалось, что можно свободно идти по языку и оставаться всегда в одном и том же пространстве. Казалось, искусство речи никогда не порождает новые смыслы, а всегда оперирует имеющимися.
Первое обвинение, которое было направлено против софистов Сократом, это то, что они в действительности не думают того, что говорят. То есть, в сущности, обвинение в лицемерии. Что здесь имеется в виду? Здесь имеется в виду, что софисты на самом деле знают об этом смысловом переходе, но не отмечают его. Поэтому первое, что делает философия, – она проводит резкую границу в языке, различая тот смысл, который является естественным – обыденным, практическим смыслом, которым реально люди руководствуются в повседневной жизни, и тот смысл, который является надуманным – изобретенным смыслом – изобретенным специально с целью ввести слушателей в заблуждение, с целью эксплуатации их незнания и их невинности в отношении языка, которым они пользуются.
Таким образом, мы сразу видим первый демарш философии и его пафос. Он заключается в отделении естественного бытийного языка – языка греческого полиса в данном случае – от языка изобретенного, придуманного. И, естественно, ставится вопрос: почему этот новый язык вообще придуман? Зачем софисту вообще менять смыслы? Понятно, что он меняет смыслы. Понятно, что он меняет смыслы из алчности, из жадности, из честолюбия, для того чтобы выдвинуться, выделиться, повести за собой невинную толпу, соблазнить ее, манипулировать ею. Сам софист не невинен – он коварный соблазнитель. И поскольку вся греческая традиция теоретического спора была, по существу, софистической традицией, то есть традицией манипулирования смыслами, поскольку всякая вербальная теоретическая дефиниция, которая дается софистом, преодолевает возможность подобного переворачивания смыслов, то Сократ сразу противопоставляет себя всей этой сложившейся традиции. Сократ демонстрирует всю ее ничтожность и ложь в своих диалогах. Напыщенным софистам он указывает тот пункт, в котором они передергивают смыслы. Сократ делает это прежде всего по этическим соображениям, из любви к людям. Почему? Софизм с дождем, который я привел выше, достаточно очевиден и эстетически безопасен. Но есть и более опасный вид софизма. Возьмем пример из другой культуры, из другой традиции: истолкование Моисеева закона фарисеями. Это точное, логически последовательное истолкование приводит к тому, как говорит Христос, что комар оцеживается, а верблюд поглощается. То есть приводит к какой-то точке, в которой уже виден софизм, в которой виден переход из начального положения к такому положению, которое интуитивно на уровне смысла воспринимается как прямо противоположное тому, что имелось в виду вначале, хотя логически все выглядит безупречно. На таких примерах построены почти все сократические диалоги. Оппоненту Сократа предлагается определить мужество или справедливость или что-либо подобное, и он делает какую-то дефиницию. Тогда Сократ делает из нее логические выводы. И мы видим, что если логически развивать и дальше по ней идти, то неизбежно наступает когда-то такой момент, когда под эту дефиницию подпадут такие действия, которые мы уже не можем назвать мужественными, не можем назвать справедливыми. Дефиниция рушится, и оппоненты Сократа оказываются вынужденными это признать. Видимо, они не так закоснели в своих пороках, как иудейские законники, и поэтому не могут сопротивляться живущему в них универсальному голосу греческого полиса, недвусмысленно указывающему им, где они нарушили «дух языка».