Дело в том, что, как уже говорилось, задача философа чисто защитительная: он ничего не предлагает, он просто защищает уже раскрытый смысл, он строит свою онтологию таким образом, чтобы по необходимости оградить простых людей от их противников. Он выстраивает такую систему, в которой он интерпретирует и отбрасывает доводы оппонентов. В тот момент, когда философ достигает победы на словесном уровне, в тот момент, когда он оказывается победителем в словесном споре, ему его собственная онтология и дальнейшие построения уже не нужны. Стихия философии – молчание, а не речь. Философ хочет молчать и в молчании созерцать истинный смысл всякой обыденной речи. Но для того, чтобы молчать самому, философу вначале надо добиться всеобщего молчания, чтобы его слух не был ничем возмущен или отвлечен. Любая философия для философа – иметь возможность замолчать самому. Этим философ радикально отличается, например, от гностика, от мистика, для которого этапы построения онтологии представляют собой этапы некоторого духовного роста и который поэтому в принципе никогда не останавливается в своей речи. Но онтология философа ограничивается системой возражений. Как только он победит в споре, он от нее отказывается. Отказываясь от собственной философии, философ погребает под ее останками весь мировой обман и в этом видит свою победу. В момент, когда осуществляется этот акт, философ оставляет человека один на один с его собственным созерцанием истинного смысла, который тот обрел благодаря философу. Этот акт абсолютной утраты речи корректирует с некоторым достаточно агрессивным и радикальным социальным актом. Мы знаем об обращении Платона к диктаторам своего времени, к Дионисию например. Это обращение к диктатору из народа, каким был Дионисий, не случайно. Так же как не случайна обращенность, например, Гегеля к Наполеону. Философ видит в фигуре властителя, выдвинувшегося из народа и являющегося носителем народных представлений, альтернативу сложившейся иерархии чиновников, которые морочат народ, сидят на шее, спекулируют его представлениями, его ценностями. Философ видит родственную фигуру в тиране. Они оба стремятся к молчанию.
Эта пара – тиран и философ – представляет собой тех, кто на уровне мысли или на уровне действия занимаются тем, что ограждают народ в его целостности, ограждают от того, что мы бы сейчас назвали средним классом. От спекуляции в самом широком смысле этого слова. Будь то спекуляция деньгами или идеями. Истинный философ всегда радикален. Достаточно вспомнить разграничение разума и рассудка Канта, выделение сферы чистой повседневности у Кьеркегора или знаменитую формулировку об отбрасывании лестницы у Витгенштейна, которая, по-существу, подвела итог всему этому развитию. Витгенштейн представляет себе всякий философский дискурс в виде лестницы, которая, обеспечивая восхождение по ней, в конечном счете отбрасывается, погребая под собой всю остальную философию самого Витгенштейна. Правда, окончательно это не удается сделать. Другие снова и снова представляют лестницу, чтобы все-таки проникнуть в священную обитель языка. И философ все время нужен для того, чтобы ее от них защищать. Потому что только философ делает шаг «выше лестницы», дальше любой речи, что и позволяет ему лестницу откинуть. Эта позиция Витгенштейна – позиция лингвистической философии – достаточно близка к известным высказываниям Хайдеггера, который говорил о том, что философ – пастух бытия. Что он охраняет «дом языка». Что он сохраняет «дом языка». Что он – страж. Образ философа как стража, как пастуха человеческого бытия и человеческого языка составляет основу хайдеггерианской мысли.