Под человеком и человечеством здесь имеются в виду, разумеется, не только современники философа. Чтобы понять все изменения ситуации философа, нужно обратиться к историческому измерению. До сих пор я говорил о синхронном срезе, о том, в какой ситуации философ застает свою эпоху. Он защищает современное ему народное сознание от искажений. Однако он делает это на фоне некоей всеобщей человеческой истории, поскольку философ апеллирует к тому в человеке, что является в нем абсолютно универсальным, абсолютно изначальным и, следовательно, не может ограничиваться современниками, а должен говорить о людях всех веков и народов. Философ должен, далее, показать, почему именно он, философ, один изо всех ранее живших людей смог узреть истинное. И философ всегда дает на этот вопрос один и тот же ответ: именно в его эпоху порочность нравов достигла абсолютного предела. То есть всеобщие развращенность и беспринципность достигли таких абсолютных масштабов, при которых сознание людей стало на очень отдельную от истины точку, на предельно отдаленную точку. Развращено все, что можно было развратить, и не осталось абсолютно ничего святого. И именно благодаря этому не осталось никакого пространства смысла, которое философ не мог бы осмотреть извне. И к которому он, таким образом, не мог бы вернуться в своей рефлексии. Философу нужно для усмотрения истинного обязательно оказаться в этой точке, которая является точкой абсолютного падения, и каждый философ неизбежно и обязательно в этой точке оказывается. Из этой точки он, естественно, видит в первую очередь два исторических пункта. Это начало истории и конец ее. Начало истории – это то пространство, в котором изначальный смысл пребывал невинным, нетронутым, и конец истории – это возвращение изначального смысла благодаря усилиям самого философа и его школы. Философ всегда оказывается в том переломном пункте, после которого дальнейшее растление уже невозможно, ибо нечего более растлевать, и человечество, оказавшись в этом предельном пункте, просто вынуждено следовать указаниям философа, поскольку иного пути у него нет.
При этом важно учесть, что именно потому, что сфера изначального смысла признается философом как то, что естественно присуще всем людям как таковым, она присуща всем его современникам, но также людям всех предыдущих и будущих эпох. Поэтому все те, кто образуют собой и своими делами интеллектуальную и культурную традицию, то есть все обладавшие и обладающие властью, богатством, влиянием и т. д., представляются философу людьми, сознательно предающими истину, сознательно оказывающимися от нее, сознательными лжецами. То есть отношение философа к предшествующим культурам – это отношение радикального осуждения их всех на моральном уровне. Для философа история культур – это история софизмов, и вся культурная деятельность – это софистическая игра и спекуляция. Многообразие человеческих культур и институтов осваивается им как многообразие лживых ухищрений, противостоящее единству истины, открывающемуся в созерцании универсальной основы всякой культуры. Поэтому для философа двигатель истории – человеческая порочность, которая искупается философом постольку, поскольку он заставляет ее служить целям истины и добродетели, то есть конечному созерцанию изначального смысла. Философ хотя и добродетелен, но в союзе с пороком, с дьяволом. В этом секрет «фаустовского сознания».