Объяснения и определения если и свидетельствуют таким образом о болезни языка, то эта болезнь при внимательном рассмотрении оказывается неотличимой от здоровья. Особенно ясным это становится, если более внимательно проанализировать предлагавшиеся методы лечения. Противники софистики от Сократа до Витгенштейна призывали вернуться к естественному языку, поскольку в нем они видели единство смысла, благодаря которому понимание речи вообще становится возможным. Иначе говоря, ими предполагается, что слово «человек» понятней, чем выражение «разумное животное» (понятней через «идею», «употребление» и т. д.), и что, с другой стороны, само выражение «разумное животное» понятно только потому, что язык дает нам знать, что такое «разум» и «животное». Из предшествующего анализа, однако, должно было стать ясно, что все указанные термины принимают в приведенном определении несколько другое, «сдвинутое» значение. Эта констатация приводит (и действительно привела многих) к мысли, что с объяснениями и дефинициями такого рода мы покидаем сферу естественного языка – формального, чье новое единство обеспечивает также и новые смыслы терминов, входящих, например, в рассматриваемую дефиницию. Слова естественного языка сохраняют, таким образом, только свое звучание, но на деле оказываются словами совсем другого языка, от внутренней структуры которого они получают новый смысл.
Философы-позитивисты полагают, как известно, что такой новый формальный язык, будучи построен на известных основаниях, оказывается лучшим, более точным, чем естественный, и поэтому должен в конце концов сменить естественный язык. Очевидно, однако, что, по существу, нет критериев, в соответствии с которыми можно было бы один язык предпочесть другому. Если все термины высказывания претерпевают единовременную мутацию, переходя из одного языка в другой, то это означает только, что операция этого перехода осуществляется полностью иррационально, что делает все языки в равной мере оправданными и отдает нас во власть той внешней, целиком бессознательной силы, о которой уже говорилось выше. Здесь важно отметить, что борьба с этой силой в форме воздержания от объяснений и дефиниций не выводит из ее плена, ибо основанием для такой борьбы является фактически приравнивание самого естественного языка либо к (идеальному) формальному языку, просто исключающему все остальные языки по причинам не менее иррациональным, нежели причины, диктующие их принятие (Витгенштейн), либо к самой владеющей всеми возможными языками иррациональной силе, что удваивает понятие естественного языка, не проясняя его (Хайдеггер).
Философскую критику делает, однако, возможной и неизбежной указание на то обстоятельство, что всякое объяснение и определение неизбежно сопровождается известной мутацией не только в значении слов, но и, если так можно выразиться, в духовном местоположении говорящего. Подобно тому как всякое определение порождает некое новое существование в небытии определяемого (которое нельзя смешивать с диалектическим его отрицанием, ибо это новое существование есть просто иное по отношению к определяемому и может поэтому вводить через новое определение лишь новое иное, поселяющееся вовне старого, и не может, соответственно, породить синтез с определяемым, что было бы возможным только в том случае, если бы языковой мутации не происходило и «иное» сводилось бы только к отрицанию данного в рамках одного и того же языка, как то и полагал Гегель), так и дающее определение сознание поселяется посредством даваемого им определения в новой для себя области. Более того, следует признать, что именно это странствие сознания и его потребность в таком странствии делают возможным и необходимым объяснение как определенную духовную практику.
Сознание способно странствовать из языка в язык, не будучи определено никаким из них. Сознание способно также порождать новые языки. Эти странствие и порождение и есть мышление – в отличие от языка и речи. Мы можем говорить здесь о мышлении (а не о какой-то иррациональной силе) постольку, поскольку это странствие осуществляется средствами самого языка – средствами объяснения, которое, как было показано, само по себе экстерриториально в языковом отношении в том смысле, что оно представляет собой ту точку, ту границу, в которой происходит мутация смысла.
«Естественный язык», если угодно, и состоит только из объяснений, дефиниций, поучений и т. д. Тем самым он не является языком в вышеприведенном логическом смысле этого слова. Мышление способно занять внешнее положение по отношению к языку, не впадая при этом в бессловесность, поскольку всегда начальствует традиция такого внешнего отношения, зафиксированная в определенной практике. Более того: нет ничего более привычного и естественного для человека, чем именно такое отношение к языку, которое можно обозначить как лицемерие и которое господствует по праву в обычной языковой практике.