Только творческий акт, исходящий из изначальной сферы раскрытия, признается как серьезный и аутентичный. Отсюда возникает пресловутая «загадка творчества». В «простой погоне за новым» такой загадки обычно не видят. Ее видят именно в творческом выявлении того, что есть по эту сторону известного, то есть в творчестве, претендующем на истину, – даже тогда, когда эта претензия ставится под сомнение. Так, если для Хайдеггера всякое раскрытие скрывает, сокрытие это может быть выявлено только в аутентичном раскрытии, которое философу и творцу сообщает само бытие. Витгенштейн также постоянно колеблется между пониманием теоретизирования как болезни языка, вызванной моральной нечистоплотностью теоретизирующих, и как закономерного результата жизни самого языка, относительно которой теоретизирование выступает как ее симптом. Деррида колеблется между обличениями «логофаллоцентризма» и признанием метафизики как «внутренне необходимой» и т. д.
Характерной является также позиция структурализма. Хотя функционирование различных языков интерпретируется им вполне рационалистически, их возникновение оказывается таинственным, нередуцируемым, а если диахронические структуралистские модели и строятся, то они по существу либо оказываются моделями «синхронизации» истории, либо «рассказывают историю», которая в своей историчности ничем не отличается от истории, которую она имеет целью объяснить. Различные языки выступают, таким образом, как нередуцируемые в своей чистой фактичности: «творец» как бы изнутри принуждается говорить ими, а исследователь также принуждается изучать их извне. И даже экзистенциальная свобода выбора оказывается свободой выбора уже имеющегося, которому ей не удается придать морального измерения.
Выходом из всех этих парадоксов может стать очевидным образом только отказ от морально-политическо-теоретического различения между аутентично, искренно, бытийно-укорененно новым и новым как просто новым. Или, иначе говоря, между новым как воспоминанием и новым как произведением без образца. Речь здесь идет не более и не менее как о производстве нового по ту сторону идеологических иллюзий и, соответственно, по ту сторону идеолого-критических разоблачений. Или, иначе говоря: по ту сторону различения между философией и софистикой, или между наукой и критицизмом. При этом должна быть просто отброшена гипотеза о наличии некоего внутреннего порядка бытия, в котором укоренен творящий. Любые теории относительно того, кем является тот, кто творит, и каково его место в мире (в том числе и те, которые утверждают, что это место неизвестно), должны быть отклонены, поскольку все эти теории сами являются результатом творчества. Следует начать практиковать такое же воздержание от суждений относительно устроенности внутреннего мира творящего, мыслящего, производящего новое, какое философия, начиная с Канта и до Гуссерля, практиковала относительно вопроса об устроенности мира внешнего. Все теории субъективного творчества суть столь же лишь теории, как и теории «внешней» детерминации.
И все они имеют своим предметом того, кто «творит серьезно», искренно, кто «выражает себя», кто аутентичен (ибо только аутентичный идеолог может быть подвергнут аутентичной критике идеологии). Следует же теперь начать интересоваться софистом, то есть тем, кто хочет «просто нового», кто «делает моду». Отсутствие интереса к этой фигуре отчасти имело основание в убеждении, что «делать просто новое» очень легко и только «выразить себя аутентично» очень трудно. Убеждение это между тем в высшей степени наивно. «Просто новое» сделать, напротив, очень сложно, хотя, разумеется, и возможно. Следует перевернуть привычное отношение: не новая индивидуальность с ее особым «дифферентным» местом в мире служит источником нового, а, напротив, сама эта индивидуальность является коррелятом, эффектом нового. Кто не производит ничего нового и индивидуального, тот и не индивидуальность, и ничего «онтологического» в нем обнаружить нельзя. Ни у кого из нас нет места в мире. Мы сами создаем себе мир и наше место в нем. Кто на это не способен, тот и «не в мире»: никакого исходного «бытия в мире» у него нет. При этом смысл этого «мы», которое производит, устанавливается лишь самой процедурой производства. Хотя новое ново, приемы, правила, стратегии его производства стары.