Это означает, что поскольку я практикую стратегии индивидуации, то есть определяю себя как выпадающее из памяти, изначально необратимо индивидуальное и смертное существо, я в наибольшей степени всеобщен, неопределенен и сверхиндивидуален в качестве субъекта этого процесса (здесь под «субъектом» имеется в виду только параметр соответствующих стратегий, а отнюдь не субъект в «философском смысле слова»). Как раз в усилии встать поперек «панта рей» или даже, точнее, плыть против течения времени я, в наибольшей степени удаляясь от общей судьбы всего сущего, приближаюсь к ней. В своем проекте создать себе мета-пространство для созерцания всего сущего я противопоставляю себя в радикальной мере этому сущему, индивидуализирую себя, создаю себе конечное смертное тело и потому в наибольшей степени сливаюсь с тем «панта рей», от которого хотел дистанцироваться. Метафизическое усилие оказывается тем самым наиболее «правильным» усилием, хотя и наименее эту правильность сознающим, поскольку оно само интерпретирует свой разрыв с истоком и памятью как возвращение к ним. Поэтому любая деконструкция или вообще критика метафизики является по существу наивной: она сама имеет значение лишь постольку, поскольку воспроизводит основной метафизический ход.
В метафизическом ходе центральным является, таким образом, не новая метафизическая концепция, которая вне претензии на истину и не может быть истинно новой в некоей абсолютно новой перспективе, а лишь, так сказать, ситуативно новой и оригинальной, а также и не создание нового физического тела как всего того, что вытеснено и репрессировано этой метафизической концепцией, но само повторение, воспроизведение жеста дифференциации путем расширения применения понятия и противопоставления этого применения прежнему. Это повторение обнаруживает безвременность самого времени: время не преодолевается в памяти, но в самом себе обнаруживает внутреннюю повторяемость той ситуации различения нового и старого, которая и составляет собственно переживание времени. В той мере, в которой это переживание «денатурализируется», оно перестает быть потоком, а становится постоянным воспроизведением самого себя. Время нельзя остановить именно потому, что оно не движется. Или, точнее, оно сдвигается впервые именно от попытки его остановить и этим воспроизводит само себя. Скрытое развертывание бытия у Хайдеггера и «движение Дифференции» у Деррида продолжают видеть во времени смену эпох, в то время как эти эпохи отличаются друг от друга в отношении их временности только как новая и старая: их дальнейшие «содержательные» различия между собой уже не носят временного характера, и, следовательно, эпох у времени только две, и эти две эпохи присутствуют в любой момент в равной степени, что и означает, что время в основе своей неподвижно.
Если уходящая эпоха постмодернизма была последней критикой метафизики, исходящей из метафизического проекта, то наступающая сейчас эпоха, скорее всего, будет эпохой «активной», а не «пассивной» метафизики: эпохой не воспоминания, а забвения, не возвращения, а ухода.
Или, иначе говоря: отличие меня от другого уже не гарантируется мне самим единством бытия и времени, самой скрытой властью дифференции, которое делает все отличным от всего и исключает идентичность. В постмодерной ситуации действительно проблемой могло считаться найти единство – и притом неразрешимой проблемой. Но наше время без иллюзий и идеологий, без плюрализма и настоящего конфликта делает меня схожим со всеми и всех – схожими между собой. Я не могу серьезно видеть в другом другого, ссылаясь на различие культур или идеологий, ибо вижу его за всеми теми же занятиями, что и себя самого. Тем не менее это отсутствие несходства не означает возникновения идентичности на уровне самого мышления. Скорее, сходство возникает на уровне оперирования с мышлением, с теоретизированием, с искусством, с наукой и т. д.
В этих новых условиях проблемой становится стать отличным, новым, иным, индивидуальным. Проблемой становится такая работа с понятиями, находящимися в моем распоряжении, чтобы они дали новый эффект в пространстве, в котором я ими оперирую, и обеспечили мне успех, чтобы они отделили меня от других, сделали заметным. Это простое желание, столь долго рассматривавшееся как морально недостойное, является сейчас наитруднейшим. Не время теперь порождает меня, чтобы я породил нечто новое, но я произвожу нечто новое, чтобы различить прошлое и будущее и запустить время в ход, потому что само по себе оно просто стоит, не будучи в состоянии различить своих моментов. Предметом анализа должна стать сама схема производства нового после стольких столетий указаний на то, что новое – это хорошо забытое старое, и постмодернистского указания на то, что старое существует только в забытости и потому вспомнить его невозможно, а потому и новое невозможно. От проблемы истории и историзма следует перейти к схеме порождения истории, которая сама по себе не является историчной.