Итак, оказывается трудным делом уравнять искусство как язык и естественный язык. Во всяком случае, ясно, что слова и предложения естественного языка начинают функционировать иначе в контексте литературного произведения, нежели во всех иных «нормальных» применениях речи, в которых отсылаются к некоторым «реальным» предметам и фактам. То же относится и к изобразительным искусствам, и к музыке: цвета, контуры и звуки перестают использоваться для распознания предметов, представляемых ими на феноменальном уровне, а начинают пониматься аналогично словам художественной речи. Различие между «художественной» и «нехудожественной» речью становится особенно наглядным при попытке объяснить произведение искусства или рассказать его содержание. При этом говорящий всегда пользуется речью иначе, чем автор пересказываемого произведения, и очевидно никогда не достигает успеха. Когда нам кажется, что мы «поняли» произведение искусства и то, что оно говорит нам, то наше объяснение того, что мы поняли, всегда очень удалено от речи автора по своему словарному составу и способу выражения. И удалено тем более, чем мы более образованы и приучены «понимать искусство». Если профан еще пытается при ответе на вопрос, о чем говорится в этом произведении искусства, пересказать его сюжет, то знаток никогда этого не сделает, понимая, что при этом ускользает весь его (произведения) смысл. То, что мы называем «смыслом» произведения искусства, тем самым не есть то, что в нем говорится, а что-то другое, не сказанное, но долженствующее быть артикулированным в речи.
Становится очевидным, что словесное искусство (как и любое другое) само по себе немо: оно не выходит в речь. Искусство – это форма, материал для строительства которой составляют, в частном случае, слова. Но это не речь. То, что заключено в рамки художественного произведения, не допускает перефразировки. Научная или житейски-практическая мысль остается для нас той же при бесчисленном количестве перефразировок, понимаемых нами как разные способы сказать одно и то же. Но произведение искусства, в котором хоть что-нибудь сказано «другими словами», – это другое произведение искусства. В этом смысле оно как чистая форма и является «вечным» – основной атрибут искусства. Искусство не говорит, оно производит впечатление. С произведением искусства и с тем, что в нем сказано, нельзя полемизировать, что-то уточнить, что-то развить, поскольку любой диалог и прогресс знания подразумевают возможность перефразировки, «сохраняющей смысл». Произведение же искусства нельзя перефразировать. Его можно только сохранить или уничтожить. (Следовало бы вернуться, как кажется, к определению искусства как вещи, но оно уже было скомпрометировано, и возвращение к нему невозможно.) Понимание произведений искусства как текстов породило герменевтическую традицию, то есть традицию их истолкования. Любование Искусством и оценки на тему «нравится/не нравится» и «красиво/некрасиво» сменились «постижением духа времени» (или духа народа), «вчувствованием» и т. д. Более формально ориентированные исследователи определили искусство как игру, осмысливающую собственные законы. Такое описание уже было намечено у Канта. Его дальнейшее развитие совпало по времени с попыткой описать естественный язык в терминах игры, не отсылающей ни к какой внешней реальности, предпринятой структурализмом соссюровской школы. Дальнейшая эволюция структурализма, вызванная ростом внимания к референции речи, привела к представлениям об искусстве как о «вторичных моделирующих системах» и т. п.