Да, но высший анализ – философский? Он не может избегнуть общей участи. Философ превращается в феноменолога и герменевтика, то есть задача понимания искусства превращает философа в художника.
Искусство как спонтанное проявление природных сил – будь то природа низшая или высшая – это лживое объяснение искусства. Произведение искусства не есть вещь особого рода, подлежащая особого рода изучению. Искусство не природно ни само по себе, ни по своим истокам. Мир искусства замкнут в себе в том смысле, что искусство понимает само себя. Но понимает себя во времени, и понимает таким образом, что, понимая другое, само оказывается понятым. Вечность каждого произведения искусства состоит на деле в том, что, будучи перенесено по временной оси в настоящий момент, оно оказывается в состоянии понять и интерпретировать все прочее искусство на свой лад. Два произведения искусства не отменяют друг друга. Они друг друга взаимно интерпретируют.
Итак, страданию нечем особенно гордиться. Страдание художника – признак внутримирского плена языка, на котором он говорит. И потому философский и художнический меон лишь по виду беспределен. На деле способность творить в сфере искусства ограничена задачей понимания и наглядного представления уже созданного ранее искусства – искусства, наличного к моменту творчества. Эта задача выполняется отнюдь не природно-спонтанным порывом, а продуманным действием, структуру которого здесь не место анализировать, но которое противостоит методичности мышления совсем в другом смысле, нежели ему противостоит стихийное и природное.
Переход от имплицитно лежащей в основе каждого индивидуального взгляда на мир и каждого индивидуального мышления о мире модели мирового целого к другой модели, интерпретирующей первую, осуществляется во времени и представляет собой самую суть временного существования человека. Искусство выявляет эту модель и этот переход. Традиционное искусство делало упор на модели, создавая национальные, региональные, высокие, низкие и прочие стили. «Современное» искусство стремится выявить самый переход и демонстрирует всевозможные превращения формы, сталкивающейся с реальностью ее внутримирского существования. Многообразие превращений формы в современном искусстве соответствует многообразию столкновений имплицитной модели мира, присущей каждому человеку (какой бы она ни была), с самим этим миром, когда человек выступает в нем в качестве внутримирского сущего.
Итак, творческая позиция художника не состоит в его погруженности в творческий меон, вызывающей страдание. Напротив, выход в ничто, в чистую перспективу, из которой далее могут быть увидены вещи мира как они есть, достигается одномоментным преодолением страдания. Страдание же есть результат объективного статуса искусства, выступающего одновременно и как изначальная точка видения, и как внутримирское сущее. Искусство понимает само себя и замкнуто на самого себя. Понимание искусства состоит в усвоении по отношению к нему правильной перспективы. Но давать видению правильную перспективу – это и есть функция самого искусства. Искусству свойственна понятность. Но в чем источник этой понятности? Не в том ли, как полагает философ, что искусство движется в сфере понятного зрителю, то есть в сфере уже осуществленного раскрытия мира? Иначе говоря, в сфере понимания, являющегося продуктом философского анализа? Отнюдь нет. Способность понять искусство является результатом исторической приобщенности зрителя к искусству. Ситуация, требующая объяснения, – это ситуация самого зрителя. Он, с одной стороны, воспринимает мир в соответствии с привитой ему художественной традицией, а с другой стороны, видит искусство в качестве чего-то, отличающегося от жизни, то есть чего-то, вступающего с жизнью в предметные и формально схватываемые отношения. Даваемое объяснение, то есть новое произведение искусства, в котором старое искусство наглядно сопоставляется с «жизнью», становится понятным зрителю потому, что ему уже было понятно то, что данное объяснение теперь объясняет. В отличие от приведенного рассуждения, философия, как правило, полагает, что зрителю известно не искусство, а «мир» и что искусство становится зрителю понятным в качестве верного изображения его собственного видения мира.
Отсюда ясно, почему невозможно творчество по образцам: оно ничего не объясняет, все оставляя на своих местах.