В той мере, в которой философия обнаруживает сходство с искусством, она сама становится добычей позитивного изучения. Философия рассматривается в этом случае как манифестация духа народа, среди которого она возникла, и духа эпохи, в которую она была создана. Она может рассматриваться, далее, как порождение определенных социальных условий, свидетельство определенного уровня знаний, проявление тех или иных сторон психологии ее создателя и т. д. Короче говоря, философия попадает в сферу активности всех имеющихся в наличии гуманитарных наук.
С другой стороны, в той мере, в которой философия обнаруживает аналогию с наукой, она оказывается в зависимости от общих критериев научного знания. Философское доказательство должно в этом случае строиться по определенным законам логики, философия должна указывать на определенные факты, наличие которых может быть проверено экспериментально, и т. д. В этом случае философия также теряет свой приоритет и свою обосновывающую роль.
Бесполезность и двусмысленность философского спора была многократно высмеяна европейскими сатириками. Но столь же многократно была высмеяна и смена философских мод, и некритическое следование новой моде. Ни в одном слое европейской культуры не сформировалось отчетливого представления о роли и месте философии. Поэтому постоянно наблюдался переход от требования рациональной дискуссии к требованию терпимости или к требованию прямого насилия, – оба эти требования следуют из подхода к философии, сформировавшегося по аналогии с подходом к искусству.
Можно видеть, таким образом, что если каждая конкретная философия претендует на роль основоположения для наук и искусств и на собственный ответ на вопросы «Что такое философия?» и «Каков критерий истины для философии?», то в то же время она оказывается неспособной определить свое место в ряду других возможных философий. В тех случаях, когда такие попытки все же делаются, они только обнаруживают этот основной порок философского мышления. Так, Гегель и Хайдеггер попытались рассмотреть взаимное отношение конкретных философий. Но оба философа исходили при этом из превосходства собственного философского мышления и все прочие философские предприятия интерпретировали либо как закономерно приводящие к их собственному мышлению (Гегель), либо закономерно уводящими от него (Хайдеггер). При этом рассматривалось не возможное взаимное отношение друг к другу двух различных возможных философий, а некоторая позитивная история известных философских систем и методов. Таким образом, позитивный научный подход в обоих случаях не преодолевался философами, а инкорпорировался ими в их собственный метод.
Создается впечатление, что невозможность мыслить некоторую определенную философию в ряду других возможных философий составляет органический порок европейской философской традиции. Результатом этого порока является, в частности, все более отчетливо выявляющаяся в наше время неспособность европейской мысли противостоять различным неевропейским учениям. Они либо признаются манифестациями иных культур, к которым неприложимы европейские методы критики и которые в принципе непостижимы для европейского сознания, ограниченного своей собственной культурной традицией, либо объявляются подлежащими синтезу с европейскими учениями на основе скорее догматической, чем философской. В обоих случаях европейская философия трактуется как специфическое выражение духа и предмет веры европейских народов, что лишь на первый взгляд противоречит самосознанию европейской философии, долгое время утверждавшей себя в качестве непредвзятого, но универсального по целям и методам исследования. Эта слабость европейской философии перед лицом других мыслительных традиций есть, однако, лишь наглядное проявление непонимания ею своей собственной природы – непонимания, являющегося для нее в определенном смысле конститутивным.
Различия между философиями в рамках европейской философской традиции в большей степени обязаны времени, чем расстоянию. И потому вопрос о соотношении различных философий есть прежде всего вопрос о времени. Почему различным временам соответствуют различные философии? Но этот вопрос очевидно является составной частью другого вопроса: почему различным временам соответствуют различные нравы, общественные институты, искусства и т. д.? Почему то, что было хорошо вчера, становится плохо сегодня, и то, что хорошо сегодня, станет плохо завтра?