За последнее время возник и иной тип реакции на идеологичность современного советского искусства. Некоторые художники предпочли не отойти от идеологии, поскольку в насыщенной идеологией советской атмосфере это представляется невозможным, а преодолеть идеологию, сделав ее рабочим материалом для своего творчества. Среди работ этих художников особенно выделяются работы Эрика Булатова и Ильи Кабакова.
Эрик Булатов сделал отправной точкой своего творчества то специфическое свойство картин соцреализма, которое отталкивало от них других художников, – их промежуточное положение между картиной и плакатом. Это позволило Булатову выработать приемы, с помощью которых он наглядно выявляет на холсте идеологическую функцию каждой картины, всякого визуального образа. Булатов не стремится сделать свое произведение «чистым», деидеологизированным. Напротив, он комбинирует изображение, надписи и прямые плакатные цитаты таким образом, что делает очевидным тот идеологический смысл картины, который традиционно остается скрытым. Так, на картине «Улица Красикова» Булатов помещает в центр композиции плакат с изображением Ленина. Этот плакат может быть увиден лишь как часть городского пейзажа, но с равным успехом он может быть увиден и как фрагмент самой картины. На это второе прочтение композиции наталкивает также «неживописность» самого городского пейзажа, легко превращающегося в плакат, легко обнаруживающего свою двумерность. Таким образом Булатов выявляет двойственную роль, которую плакат играет в городской среде: будучи предметно ее частью, он в то же время является посланцем иного идеологического мира со своим собственным, только ему присущим пространством. Так возникает еще одно прочтение: фигура Ленина представляется живой и парящей в белизне центрального прямоугольника, а сам пейзаж представляется плоским и «нарисованным». В картине «Зима» в центре подчеркнуто классицистической композиции расположен некий памятник – также идеологический символ, а главный персонаж картины – молодая женщина – как бы пришла в картину из другого мира. Ее однородность выстраивается и композиционно, и посредством особого использования света. Картины Булатова кажутся традиционными, но их традиционность обманчива. Художник обостряет иллюзию правдоподобия, создаваемую картиной, чтобы подвергнуть ее критике. Этот подход более радикален, чем использование свойственной картине убедительности для того, чтобы заставить зрителя поверить в невероятное (чем заняты многие художники), и это более радикальный подход, чем отказ от иллюзии и правдоподобия вообще, поскольку такой подход не может быть до конца реализован в рамках самого искусства.
Илья Кабаков не столько заинтересован в структуре самого изображения, сколько в том идеологическом и психологическом значении, которое приобретает искусство, оказываясь погруженным в повседневность. Это значение Кабаков стремится сделать явным. Для этого он пользуется различными средствами. Большую часть его работ составляют альбомы – особая форма, созданная самим художником. Каждый альбом представляет собой комплект графических листов. От листа к листу развивается некий визуальный образ по определенным законам, которые быстро схватываются зрителем, так что он может различить и реализацию этих законов, и их нарушение, если таковое встречается. Эволюция каждого визуального образа связывается с историей жизни некоего персонажа – художника, чья субъективность выразилась в данном образе. Как правило, закон эволюции образов таков, что образ разрушается и оставляет после своего разрушения чистый лист бумаги. Этому событию соответствует смерть персонажа. Иногда образ приходит к бесконечному самоповторению – это также аналог смерти. Связь с историей персонажа осуществляется посредством надписей. Надписи в то же время включаются в единство визуального образа, и через это жизнь персонажа включается в мировое целое. Тем самым альбомы Кабакова воспроизводят игру отношений между субъектом и объектом и бесконечность рефлексии, которая их связывает. При этом различные художественные стили и методы получают в альбомах Кабакова новую трактовку: художественные приемы, которые хотели порвать связь с психологией, вновь получают психологическое значение. В своих картинах, так же как и в альбомах, Кабаков стремится поставить под вопрос отношение к картине ее творца и зрителя, выявить несовпадение их намерений, возможные интерпретации самой картины и т. д. При этом картина как произведение искусства сравнивается Кабаковым с любой обиходной вещью. Но делается это иначе, чем, скажем, в поп-арте. Не повседневная вещь возводится в ранг искусства, а, скорее, произведение искусства начинает функционировать как обычная вещь и в качестве такой вещи получает сентиментальное значение для художника и зрителя. Кабаков как бы собирает в своих работах все, что ему дорого, от клочка письма или просто обрезка бумаги до тщательно выполненной картины, и тем самым дает увидеть все, что его связывает как художника и как человека с жизнью и со смертью.