Примеры творчества тех художников, о которых шла речь выше, показывают, что в настоящее время в советском неофициальном искусстве складывается направление, которое можно считать вполне оригинальным по тем задачам, которое оно себе ставит, и по тем средствам, которые оно выбирает для их решения. Художники этого направления разделяют характерное для современного советского искусства в целом недоверие к художественному новаторству и провозглашаемым им окончательным истинам. Разочарование в способности как традиционных, так и авангардных направлений в искусстве сообщить истину о мире, в котором живет человек, не приводит художников этого направления к попытке предложить какой-нибудь собственный вариант художественного откровения. Скорее, они стремятся выявить пределы возможностей искусства, оставляя вопрос о подлинной картине мира открытым. За каждой попыткой художественного творчества они видят идеологическую условность – как чисто визуальную, так и социальную. Как говорит Эрик Булатов: «Я понимаю как поверхность все видимое. И если мы проникаем во что-то скрытое, то все равно мы видим внутреннюю поверхность. Нам ничего другого не дано. Ну а пространство – это что-то такое, на что есть надежда, но что невидимо»[16]. Понимание искусства как идеологической условности, за которой стоит нечто невидимое, конечно, вызвано в первую очередь идеологичностью советского искусства. Художник в этих условиях возлагает надежду не на какое-то новое художественное видение, а на духовное освобождение от власти всякой идеологии и, следовательно, на критику всех форм искусства. Но критическая установка, которая отражена в таком подходе к искусству, имеет, как кажется, значение не только для советской культурной ситуации. Такой критицизм может быть уроком и для западного искусства – теперь, когда на Западе все чаще говорят о сомнениях в теории непрерывного художественного прогресса.
Ленинград – Москва, август – октябрь 1980
Игорь Суицидов
Что такое философия?
Предполагается, что только сама философия имеет право ответить на этот вопрос. В рамках европейской традиции философия служит основоположением для наук и искусств. Следовательно, нельзя описать и исследовать философию извне. Только сама философия может сказать о себе самой, и она даже считает своим долгом сделать это прежде, чем высказаться обо всем остальном. Необходимость ответа на вопрос «Что такое философия?» представляет собой, можно сказать, главный импульс собственно философских исследований (в отличие от философских исследований, посвященных каким-либо конкретным темам: философии науки, философии искусства и т. д.).
Основополагающей роли философии и ее исключительному праву судить о себе самой противостоит, однако, то, что философий много, а не одна. На это замечание можно было бы возразить, что хотя философий и много, но лишь одна из них является истинной и может, следовательно, выполнять роль философии с большой буквы. Но как раз это-то утверждение и является сомнительным и вызывает дальнейшие вопросы. Где критерий истинности той или иной философии? Очевидно, что такого критерия вне самой философии нет. Подобно тому, как сама философия должна ответить на вопрос «Что такое философия?», так и критерий ее истинности, какой бы смысл ни придавался этому выражению, должен пребывать в ней самой. Но это означает, что различные конкретные философии не сравнимы между собой. Они отличаются этим от научных теорий, имеющих критерий своей истинности вне себя. Различные философии хочется, скорее, сравнить с произведениями искусства: ведь каждое произведение искусства, по общему мнению, содержит внутри себя закон своего собственного понимания. И кроме того, каждый философ, как и каждый художник, считает своим долгом создать нечто по существу новое, то есть создать новый критерий истины и придать самому слову «истина» новый смысл. Этим философ также отличается от ученого.
Однако, с другой стороны, между различными философиями существует спор, напоминающий научный. В этом споре стороны пользуются аргументами, и предполагается, что свидетель спора должен быть убежден в правильности того или иного философского подхода, а не предпочитать этот подход, руководствуясь только своим вкусом, как это принято в области искусства. Поэтому, в отличие от произведений искусства, философии устаревают, хотя и не так радикально, как устаревают научные теории.
Итак, если на вопрос «Что такое философия как таковая?» мы не чувствуем себя вправе дать ответ, ожидая ответа от нее самой, то на вопрос «Что такое некоторая конкретная философия среди других философий?» мы затрудняемся дать ответ по другой причине: природа и место такой конкретной философии кажутся неопределенными. Философия, которая стремится обосновать науки и искусства, сама занимает неясное положение между наукой и искусством. И это относится ко всем разновидностям конкретных философий вне зависимости от того, предлагают ли они себя как систему, как метод, как чистую критику и т. д.