После лекции, оглушенная потоком имен, дат и стилей, она вышла подышать во внутренний дворик Академии. Картина была удручающей. Серый асфальт, потрескавшийся и заляпанный. Несколько чахлых кустов сирени, давно не знавших обрезки, торчали жалкими, голыми прутьями. Одинокая скамейка с облупившейся краской. Запах влаги, гниющей листвы в углах и едкий шлейф дизеля с проспекта Просвещения. Типичный заброшенный уголок. Раньше такой вид вызвал бы в ней лишь тоску. Сейчас она смотрела на него иначе. Глазами ландшафтного дизайнера. Где можно проложить дорожку? Какие теневыносливые многолетники оживят этот угол весной? Куда поставить вазон с яркими однолетниками? Какое дерево даст здесь тень летом? Это был не мертвый двор. Это был чистый холст. Потенциал.
Она закрыла глаза, вдыхая влажный, холодный питерский воздух, смешанный с городскими запахами. Внутри, там, где еще год назад зияла пустота или горела незаживающая боль, теперь горел ровный, теплый, живой свет. Устойчивый, как пламя хорошей свечи в стеклянном фонаре. Как тот последний фонарик над Чиангмаем, унесший ее горечь.
Она достала телефон, нашла контакт тети Ирины в Осло. Написала: "Высадилась на новой земле. Почва влажная, кислая, местами каменистая. Но под ней — жизнь. Готова к посадкам. Спасибо за якорь. Светлю."
Ответ пришел почти мгновенно: "Удачи, садовник. Помни про тролля. И про корни. Гордимся. Тетя И. + Марта."
Диана улыбнулась, глядя на последние два слова. "Марта". Да. Гордилась бы. Наверняка. Она крепче сжала телефон в руке, словно передавая импульс через тысячи километров.
Сага бегства, сага поиска себя вдали от дома, завершилась здесь, у этого унылого дворика, с фонариком надежды в душе и запахом будущих садов в сердце. Начиналась новая сага. Сага созидания. Сага укоренения. Сага света, пролитого на родную землю.
С фонариком неугасимого света внутри, с темно-зеленым блокнотом новых идей в сумке, с ароматом «Waldlichtung» — влажной земли, кедра и грейпфрута — на запястье, Диана повернулась спиной к неухоженному дворику и пошла навстречу колючему мокрому питерскому ветру, спеша на следующую лекцию. Навстречу своему новому, осознанному будущему.
Дом был не точкой на карте. Дом был светом внутри, зажженным любовью тех, кого она потеряла, и тех, кто ее ждал. И теперь она несла этот свет с собой, чтобы зажечь новые огни — уже не в небе, а на земле. Чтобы память о Марте цвела не только в ее сердце, но и в каждом созданном ею саду.
Прошло два года с тех пор, как Диана посадила свой первый концептуальный "корень" в питерскую землю. Теперь ее внутренний дворик Академии — не серый пустырь, а живой эскиз ее философии: "Зеленый Оазис: Минимализм и Функциональность". Гранитные плиты, словно страницы раскрытой книги, вели к островкам зелени: морозостойким папоротникам в тенистых нишах, дерену с коралловыми побегами, ярким пятнам вереска и гейхеры. Были здесь и скамьи из выдержанной лиственницы, и даже небольшой фонтан-родник, чей шепот заглушал гул проспекта. Проект получил не только высшую оценку, но и скромную премию, а главное — стал любимым местом отдыха студентов. Диана смотрела на него из окна аудитории перед началом лекции, чувствуя не гордость, а глубокое удовлетворение. Земля приняла ее семена.
Сегодня была особенная лекция — первая в новом семестре по ключевому предмету: «История ландшафтной архитектуры: От Символа к Пространству». Его вел новый преподаватель, молодой, но уже легендарный в академических кругах Максим Андреевич Волков. Говорили, он защитил диссертацию где-то в Европе, объездил полмира, изучая сады не по книгам, а «ногами и сердцем». Его курс считался самым сложным и самым вдохновляющим. Диана ждала его с трепетом и любопытством, заняв место у окна, откуда был виден ее «Оазис». В сумке лежал новый блокнот — не цвета хвои, а глубокого терракотового оттенка, цвета плодородной земли.
Аудитория затихла, когда дверь открылась. Вошел он. Невысокий, подвижный, в простом свитере и очках в тонкой оправе, которые не могли скрыть острый, изучающий взгляд. Но что-то было знакомое… в манере движения? В очертании плеч? Он поставил на кафедру не папку, а старый, потрепанный кожаный портфель, из которого торчали углы папок и… свернутые в трубку большие листы — похоже, старые чертежи.