Рапунцель без башни полностью

"Знаешь, тетя," — начала она, глядя не на блокнот, а прямо в глаза Ирине Петровне, голос ее звучал ровно и твердо, без тени сомнения. "Я… передумала. Не в Берлин. Не прятаться за спины друзей, в привычную эмигрантскую тень. Я еду домой. В Питер. Поступаю в Лесотехническую Академию. На ландшафтный дизайн."

Тетя Ирина слегка приподняла бровь, но не перебивала.

"Я научилась… чувствовать землю, тетя," — продолжила Диана, и в ее голосе зазвучала страсть, новое для нее чувство уверенности в своем выборе. "По-настоящему чувствовать. В Турции — это был жаркий камень и соленый ветер. В Индии — пыльная, древняя, пропитанная молитвами и пеплом земля, которая все принимает и перерабатывает. В Тае — влажная, плодородная, щедрая, как джунгли. Я научилась слышать, как земля дышит. Понимать, что ей нужно. Что людям на ней нужно." Она сделала паузу, собирая мысли. "Я хочу научиться делать так, чтобы на земле хотелось быть. Чтобы она не просто была, а… лечила. Как море лечит своим шумом и бескрайностью. Как лес — своей тишиной и силой. Как сад — своей красотой и гармонией." Диана неожиданно улыбнулась, достала из сумки маленький флакончик. Брызнула каплю на запястье — знакомый аромат наполнил пространство между ними. "Вот, чувствуешь? «Waldlichtung» — Лесная поляна. Кедр, влажная земля после дождя, чуть грейпфрута… Этот аромат… он про самое главное. Про корни, которые уходят глубоко и держат. Про рост — к солнцу, к свету. Про чистоту и покой. Вот это я и хочу создавать. Сады. Парки. Скверы. Маленькие оазисы посреди камня и суеты. В Питере. В России. В местах, где людям особенно нужен глоток воздуха, кусочек природы, островок покоя. Это… мой способ светить теперь. Не в небо, а на землю. Не убегать, а… строить. Для себя. И для других. Думаю, тетя Марта… она бы поняла." Последнюю фразу Диана произнесла чуть тише, но с непоколебимой уверенностью. Образ Марты, любившей свой маленький садик на даче под Питером, где она копалась с рассвета до заката, был для Дианы теперь не символом утраты, а источником вдохновения.

Тетя Ирина молча смотрела на нее. Ее проницательные серые глаза изучали лицо племянницы, искали следы сомнения, романтичного порыва. Но видела только решимость, подкрепленную пройденным путем и обретенной мудростью. Потом медленно, очень медленно, на ее обычно строгих губах расплылась улыбка. Редкая, по-норвежски сдержанная, но искренняя, доходящая до самых глаз, делая их молодыми и теплыми.

"Садись, дитя," — проговорила она, голос ее звучал глубже, с легкой хрипотцой волнения. "Расскажи мне подробнее. Что именно хочешь изучать? Какие сады тебе близки? А я…" — она многозначительно приподняла палец, — "…я знаю пару профессоров в Лесотехничке. Старых товарищей. Может, стоит написать им письмецо предварительное? Про талантливую племянницу, вернувшуюся с опытом… и насмотренностью в разных странах?" В ее глазах блеснул знакомый Диане огонек — практичный, немного хитроватый, всегда готовый помочь своим.

Неделя в Осло пролетела как один хрустально-ясный, морозный и наполненный смыслом день. Это было не продолжение путешествия, а его осмысленная, необходимая точка перед новым, крутым витком. Якорь, брошенный в тихой, надежной гавани родственной души перед выходом в новое, знакомое-незнакомое море.

Они гуляли по заснеженному городу, который даже в предрождественской суете сохранял свою норвежскую, не по-русски аккуратную чистоту и порядок. Ходили вдоль фьорда, где ледяная вода сияла под низким солнцем холодным, неземным блеском. Посетили музей "Фрама" и музей кораблей викингов. Стоя среди древних, почерневших от времени древесин дракаров, Диана чувствовала, как в воздухе витает дух дерзких путешественников, бросавших вызов стихии и неизвестности. "Мы все немного викинги в душе," — заметила тетя Ирина, глядя на могучий борт "Усеберга". "Ищем новые земли. Внешние… или внутренние." Диана кивнула. Ее плавание по морю собственной души было не менее эпичным.

Вечера проходили у камина. За разговорами, за тихим чтением, за просмотром старых фотоальбомов, где оживали мама, молодой дядя, бабушка… и Марта. Улыбающаяся, с лопатой в руках на даче, с Дианой-малышкой на коленях. Видеть эти фото здесь, в безопасности тетиного дома, и не чувствовать острой боли — это было ново. Это было целительно. Разговоры с тетей были глубокими, наполненными тихим пониманием и принятием, без надрыва и излишних сантиментов. Ирина Петровна рассказывала о своей работе, о Норвегии, о том, как сложно было начинать здесь жизнь с нуля. Диана чувствовала, как крепнет ее собственная решимость. Она не одна. За ее спиной — сила рода, женщин, умевших начинать заново.

Накануне отъезда тетя Ирина вручила ей плотный конверт. "Письма. Для профессоров. И мои контакты, если что. И… кое-что еще." В конверте лежала копия той самой фотографии из Чиангмая — мама и тетя с фонариками. И маленькая, тщательно завернутая в ткань, деревянная фигурка — норвежский тролль, смешной и добродушный. "На удачу. И чтобы охранял от злых духов бюрократии в академии," — улыбнулась тетя.