Рапунцель без башни полностью

Пулково. Возвращение в Россию через серый, мокрый от дождя со снегом ноябрьский день. Низкое небо давило тяжелыми свинцовыми тучами. Воздух, ворвавшийся в легкие при выходе из терминала, был густым, пропитанным запахом авиационного керосина, мокрого асфальта и… той самой, непередаваемой родной тоской. Знакомый гул толпы, более тяжелый, угрюмый, чем в оживленных Стамбуле или Дели, но свой. Очередь на паспортный контроль. Усталый офицер в синей форме, механически щелкнув страницами ее загранпаспорта, заполненного штампами экзотических стран, пробурчал, не глядя в глаза: "Добро пожаловать домой".

Домой.

Слово ударило в грудь не болью, как раньше, а сложным, многоголосым аккордом. Ностальгия по знакомым улицам, по Неве, по звуку родной речи. Тревога — что ждет ее здесь? Справится ли она? Ответственность — перед собой, перед своей новой мечтой, перед памятью Марты. И… решимость. Твердая, как гранитная набережная. Она взяла свой чемодан и пошла навстречу серому питерскому утру.

Петербург встретил ее классически — моросящим противным дождем, который не льет, а висит в воздухе мельчайшей колючей пылью; свинцовой, неподвижной гладью Невы, отражавшей хмурое небо; строгой, величавой, но промокшей до самого гранита красотой фасадов. Город ее юности, ее первых надежд и глубоких разочарований, ее потерь. Город, полный теней прошлого — тенью ушедшей матери, тенью вечно занятого отца, тенью ее собственной несостоявшейся карьеры и несчастной любви, и самой густой тенью — недавней смерти тети Марты. Раньше эти тени давили, душили, гнали прочь. Теперь он виделся иным. Он не давил. Он… ждал. Ждал, чтобы быть переосмысленным, увиденным новыми глазами — глазами женщины, прошедшей через огонь отчаяния, воду сомнений и медные трубы чужих городов, и нашедшей, наконец, свой собственный, неугасимый свет. Она смотрела на мокрые улицы, на спешащих людей с хмурыми лицами, и вместо привычного сжатия в груди почувствовала… вызов. И возможность. Здесь, в этой серой красоте, так нужны островки зелени, света, покоя. Здесь ее место.

Первые дни в общаге Лесотехнической Академии на Политехнической улице (пока искала квартиру) погрузили ее в знакомый, но забытый водоворот. Бумаги. Очереди в деканат, в паспортный стол, в бухгалтерию. Запах типографской краски свежеотпечатанных зачеток и студенческих билетов. Гул десятков молодых голосов в длинных, слабо освещенных коридорах с линолеумом, протертым до дыр. Терпкий, обжигающе-горький аромат дешевого кофе из автомата в холле. Молодые лица — сонные, озабоченные, веселые, испуганные. Она, почти на десять лет старше большинства первокурсников, втягивалась в этот ритм, ощущая странное, двойственное чувство: острую новизну происходящего и одновременно — сильнейшее дежавю. Она уже была студенткой. Другой. В другой жизни. Теперь она начинала заново. С чистого, темно-зеленого листа.

На первую лекцию — "Введение в историю садово-паркового искусства" — она пришла одной из первых. Выбрала место у окна. За стеклом — мокрые, черные ветви голых кленов, уныло качающиеся на ветру, и бескрайнее серое небо. В аудиторию ввалился профессор — седой, с копной взъерошенных волос и горящими почти фанатичным блеском глазами за толстыми стеклами очков. Он говорил о Версале — торжестве разума и власти над природой, о Хэмптон-Корте — королевском величии Тюдоров, о Петергофе — "русском Версале", триумфе воды и позолоты. Диана слушала, открыв новый блокнот. Старый, цвета морской волны, был заполнен до последней страницы. Он лежал на дне сумки, как законченный том ее странствий. Этот блокнот был другим — темно-зеленым, цвета сосновой хвои, цвета земли, цвета нового начала. Она вывела на первой, чистой странице аккуратным почерком:

"Сад — это не только растения и камни. Это отражение души, которая его создает. Ее боли, ее радости, ее мечты о гармонии. Моя душа теперь знает бирюзу моря, пылающий закат над пустыней, влажное дыхание джунглей и золото летающих огней. Что вырастет здесь, в этой суровой северной земле? Что я смогу ей дать?"

Она перечитала написанное, и уголки губ дрогнули в легкой улыбке. Вызов принят.