«Здравствуйте, — его голос был низким, спокойным, но заполнил аудиторию без усилий. — Я Максим Андреевич Волков. И сегодня мы начнем не с Версаля и не с Петергофа. Мы начнем с вопроса: что
Он начал говорить. О монастырских клуатрах как о «каменных мандалах», о садах Эпохи Просвещения как о попытке уложить хаос мироздания в геометрическую сетку разума, о японских «сухих» садах — медитациях в камне. Его лекция была не сухим пересказом фактов, а погружением. Он рисовал словами картины, заставлял видеть не деревья и клумбы, а
После лекции, подойдя к кафедре с вопросом о символике воды в барочных садах, она заметила, как он ловко перекладывает те самые большие листы — планы старых усадебных парков. И вдруг ее взгляд упал на его руки. Сильные, с длинными пальцами, с легким шрамом на суставе указательного правой руки. Руки музыканта. Или… человека, часто перебирающего струны? В памяти всплыл образ: зеленые глаза, полные решимости в хаосе аэропорта; гитара за спиной в хостеле Гётеборга; пальцы, легко извлекающие музыку впечатлений из инструмента под шум дождя…
Мысль была настолько нелепой, что она отмахнулась от нее. Совпадение. Шрам? У кого их нет. Руки? Много у кого такие. Но сердце почему-то забилось чаще.
«Интересный вопрос о воде, — он улыбнулся, глядя на нее поверх очков. Его взгляд был теплым, заинтересованным, не только как преподавателя к студенту. — Вы… Диана Сергеева, автор "Оазиса" во дворе? Видел ваш проект. Чувствуется… пережитый опыт пространства. Редко у студентов такое глубокое понимание диалога с местом. Как будто вы не просто учитесь, а… возвращаете долг земле».
Он говорил о ее работе, а она ловила знакомые интонации в его голосе, тот самый легкий, едва уловимый акцент, который она так и не смогла определить тогда, в Гётеборге. И глаза… За стеклами очков они казались темнее, но когда луч света упал прямо на них, она увидела тот самый оттенок — не просто зеленый, а цвет морской волны. Ясный, глубокий.
«Спасибо, — выдавила она, чувствуя, как горит лицо. — Я… много путешествовала. До академии. Училась чувствовать… природу».
«Это видно, — кивнул он. Его взгляд скользнул по ее лицу, будто вспоминая что-то. Задержался чуть дольше, чем следовало бы. Потом он взял один из старых планов. — Вот, кстати, по вашему вопросу о воде… В усадьбе Голицыных под Москвой был каскад…» Он стал показывать, объяснять, его пальцы водили по пожелтевшей бумаге, оживляя чертеж. И в этом движении — уверенном, пластичном — было что-то невероятно знакомое. Так он водил пальцами по грифу гитары, импровизируя мелодию дождливого вечера.
Сомнения рассеялись, как туман над Невой утром. Это был он. Лукас. Тот самый парень с гитарой. Теперь — Максим Андреевич Волков, ее преподаватель, человек, чьи лекции о душе садов резонировали с ее собственным, выстраданным пониманием.
Он закончил объяснение. «Есть еще кое-что… — он как бы невзначай добавил, разбирая бумаги. — У меня есть уникальные материалы по садам Скандинавии XVIII–XIX веков. Не только планы, но и дневники владельцев, их мысли о том, как сад должен врачевать душу. Думаю, это может быть полезно для вашего… проекта. Если интересно — зайдите как-нибудь в мой кабинет. Посмотрим вместе». Он назвал номер и время. В его глазах читался не только профессиональный интерес, но и искра узнавания? Или ей так хотелось думать?
«Спасибо, Максим Андреевич, — Диана старалась, чтобы голос не дрожал. — Обязательно зайду. Это… очень интересно». Она поймала его взгляд. В его морской глубине мелькнуло что-то — теплое, вопросительное. Как будто он тоже что-то уловил. Ту девушку из аэропорта? Из хостела? Или просто талантливую студентку с горящими глазами?
Она вышла из аудитории в шумный коридор. Солнечный луч пробился сквозь высокое окно, упав на ее терракотовый блокнот в руках. Сага созидания садов продолжалась. Но теперь в ее партитуре появилась новая, невероятно знакомая и одновременно абсолютно новая мелодия. Мелодия, начавшаяся с панического "Бежим!" в Анталье, продолженная импровизацией под дождем в Гётеборге и нашедшая неожиданное, волнующее продолжение здесь, в стенах академии, среди чертежей и истории.