На вокзале было безлюдно и холодно. Она купила билет на ближайший автобус, села на жесткую пластиковую скамью и сжалась в комок, обхватив рюкзак руками. Дрожь не проходила. Перед глазами стояли кадры, как в дурном кино: его лицо, наклоняющееся к ней… Его глаза, наполненные теплом, а потом — яростью… Блеск янтарных камешков, летящих в его лицо… Звук удара…
В автобусе она заняла место у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. Калининград уплывал за темными окнами — силуэты ворот, огни набережной, темная гладь Преголи. Город осколков. И она оставила здесь свои осколки — осколки доверия, осколки надежды, осколки янтарного браслета. И кусочек "Янтарного" сыра в холодильнике хостела.
Самолет набрал высоту. Диана смотрела в иллюминатор. Внизу расстилалась темная Балтика, окаймленная тонкой полосой утренней зари. Берлин ждал. Город романтики, который породил этот жанр. Но романтики в ее душе не было. Была только пустота, стыд, растерянность и ледяное, неумолимое движение вперед. Она достала блокнот цвета морской волны. Страница после калининградских сырных откровений была чистой. Дрожащей рукой она вывела:
Она захлопнула блокнот, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Пальто из Осло было скомкано в рюкзаке. Его тепла она больше не чувствовала. Только холод высоты и предчувствие долгого пути в одиночестве. Самолет несся на запад, увозя ее от осколков Балтики к новым, неизвестным берегам. Сага продолжалась. Но глава о Калининграде была закрыта навсегда, оставив после себя лишь горький привкус и синяк на щеке незнакомого парня с татуировкой корабля.
Поезд Берлин-Кёльн мчался сквозь серое полотно немецкого ландшафта. За окном мелькали индустриальные пейзажи, аккуратные поля, леса, окрашенные в рыжеву поздней осени. Диана сидела у окна, пальто из Осло снова было на ней — словно броня, напоминание о том, что подлинная она все еще существует, пусть и поцарапанная. Берлин промелькнул как смутный сон: серые улицы, музеи, которые она посещала механически, разговоры с другими постояльцами хостела, не задевавшие душу. Романтика города, породившего жанр, прошла мимо нее. Она была пустым сосудом, наполненным лишь стыдом и грохотом разбитого янтаря о лоб Кирилла.
Но Кёльн… Кёльн был другим. Мало кто помнил, что именно здесь, в начале XIX века, в кругу гейдельбергских романтиков (Клеменс Брентано, Ахим фон Арним), родилось то самое литературное направление — романтизм, воспевавшее чувства, природу, иррациональное, национальный дух. Ирония судьбы: именно сюда, в колыбель романтики, приехала она, чувствуя себя абсолютно выжженной эмоционально, чтобы научиться… прощать. Себя. В первую очередь себя.
Выход из прохладной, суетливой каменной Köln Hauptbahnhof был как падение в бездну величия. Или взлет? Диана сделала шаг на привокзальную площадь — и его накрыло. Не постепенно, не по частям — сразу, целиком, всей своей чудовищной, божественной массой. Кёльнский собор.
Воздух вырвался из ее легких со свистом. Она буквально отшатнулась, наткнувшись спиной на холодную гранитную колонну вокзального портала. Две остроконечные башни-близнецы, черные, словно выкованные из ночи и копоти веков, взмывали в свинцовое небо. 157 метров немого укора человеческой ничтожности. Камень. Тонны камня, выточенного в бесчисленные шпили, фиалы, аркбутаны, вимперги — каменное кружево такой невероятной сложности, что мозг отказывался воспринимать это как творение рук человеческих. Это была готика, доведенная до абсолюта — дерзкая, отчаянная, истово устремленная ввысь, к Богу, к свету, к чему-то недостижимому. Сам воздух гудел от его немого присутствия, вибрировал от подавленной мощи. Люди у подножия, спешащие, фотографирующие, жующие сосиски, казались жалкими, суетливыми букашками, ползающими по подножию спящего титана.