«Святой… Боже… Матерь…» — мысленный вихрь из обрывков молитв и просторечий пронесся в голове Дианы. Рот приоткрылся от абсолютного, первобытного изумления. Никакие студийные фото с идеальным ракурсом, никакие восторженные описания в путеводителях — ничто не могло подготовить к этой физической встрече. Это было не здание. Это был акт веры, застывший в камне. Попытка поколений, веков, тысяч безымянных каменотесов и зодчих дотянуться до абсолюта. И самое потрясающее — он… не был достроен. Ее память, еще затуманенная стыдом и дорожной усталостью, лихорадочно выудила факт: начали в 1248 году. Закончили? В 1880-м. Шесть веков! И даже сейчас, в XXI столетии, на нем висели строительные леса, опоясывая часть южной башни, как гигантские белые бинты на черном теле великана. Он всегда в работе. Всегда в процессе. Никогда не закончен.
«Никогда не достроен…» — эхо этой мысли ударило в самое нутро Дианы, заставив сжаться сердце. «Как и я. Как мое жалкое "исцеление" после Артёма… после того кошмара в Калининграде. Всегда в работе. Всегда с этими дурацкими психологическими "лесами" на душевных ранах. Вечно чинящаяся, вечно недостроенная…» Вдруг, сквозь изумление и привычный укор себе, пробилась новая, странная мысль: «А что, если в этом… нет катастрофы? Что если сама идея "завершенности" — это иллюзия? Мираж? Может, величие — не в идеальном фасаде, а в самом этом вечном стремлении? В этой нескончаемой стройке души?»
Она оттолкнулась от колонны, словно в трансе, и пошла вперед, навстречу гиганту. Мелкий, холодный осенний дождик засеял на лицо, смешиваясь с внезапно навернувшейся влагой у глаз. Она запрокинула голову, пытаясь охватить взглядом необъятное. Капли стекали по древним, шершавым камням, по гримасам каменных горгулий, смотревших на нее, букашку, с высоты птичьего полета с вечным, каменным презрением или, может, с пониманием? Она чувствовала себя микроскопической, временной, сиюминутной пылинкой перед лицом этой каменной вечности, застывшей в вечном движении становления. И странным образом это ощущение не унижало, а… успокаивало. Ее ошибки? Ее боль? Ее невыносимый стыд за тот выброшенный браслет и крики? Все это было каплей в океане времени, песчинкой, затерявшейся у подножия этого гиганта. Собор стоял. Он пережил войны — она вспомнила фотографии разрушений 1945 года, где он стоял, израненный, но несломленный среди руин. Он пережил шесть веков незавершенности, насмешки, сомнения. И стоял. Неидеальный. Неоконченный. Вечно ремонтируемый. Но невероятно, подавляюще величественный в своем немом вопрошании к небу.
Она подошла совсем близко, к самому порталу. Дождь усилился. За спиной слышались обрывки языков — немецкий, английский, японский, русский:
"Mein Gott, ist das groß! Schau mal da oben, Klaus!" (Боже мой, как огромно! Посмотри наверх, Клаус!)"Honey, quick, take a picture of me with… oh, just the corner, I guess…" (Дорогой, быстро, сфоткай меня с… эх, хотя бы с уголком…)"すごい! 本当に大きいですね！" (Потрясающе! Действительно огромный!)"Вась, ты представляешь, сколько это строилось? Шесть веков! Мы за свою жизнь квартиру до конца не отремонтируем!" — смеялась русская пара.
Эти голоса, этот гул жизни у подножия вечности, были как фон, подчеркивающий ее одиночество перед лицом собственных мыслей. Она нашла взглядом одно из каменных лиц святых над входом. Оно было строгим, изможденным, с глубоко запавшими глазами, смотрящими куда-то в вечность. Или в нее?
