Рапунцель без башни полностью

Он протянул ей последний кубик моркови. Не для лошади. Для нее. "Ein Andenken. Vom Favory. Und von der Stille." (Сувенир. От Фавори. И от Тишины.)

Диана взяла морковку. Она была прохладной и влажной. Простой. Настоящей. "Vielen Dank," (Большое спасибо) — сказала она, и слов было мало, но в них была вся ее благодарность. Не только за то, что погладила лошадь. За урок. За мгновение истинного контакта. За напоминание о том, что доверие строится медленно, в тишине, с уважением к чужим границам, и что иногда самое важное — это просто спокойно стоять рядом и дышать в унисон.

Она вышла из прохладной полутьмы конюшни на залитую венским солнцем площадь. В руке она сжимала кубик моркови. В душе царил глубокий, теплый покой, настоянный на запахе сена, теплой лошадиной шерсти и тихом дыхании Фавори Прима. Урок был усвоен глубже, чем если бы она проехала галопом. Истинная близость и гармония требуют не спешки и захвата, а времени, терпения, уважения и умения слушать без слов — будь то лошадь, человек или собственная душа. Она была готова нести этот покой дальше, к следующей главе своей саги.

От величия и гармонии Имперской школы Диана невольно потянулась к чему-то столь же древнему и выверенному, но иному — к Петерскирхе. Не к грандиозному Собору Святого Стефана, а именно к этой барочной жемчужине, спрятанной среди венских улочек, недалеко от Градена.

И снова — шок. Но иного рода. Внешне церковь выглядела довольно скромно. Но стоило переступить порог… Диана ахнула. Буйство барокко обрушилось на нее: взмывающие ввысь, украшенные фресками своды, витые колонны из розового мрамора, обильная, почти болезненная позолота, скульптуры святых и ангелов, замерших в экстатических позах. Казалось, сам воздух внутри был густым от золотой пыли и ладана. Это была не тишина Кёльнского собора, а торжествующий гимн во славу Бога и земной красоты, высеченный в камне и покрытый сусальным золотом. Красота не смиренная, а гордая, почти вызывающая.

Диана села на одну из жестких деревянных скамей в стороне от основного потока туристов. Контраст с аскетичной мощью Кёльнского собора был разительным. Там — стремление к небу через тяжесть камня и незавершенность. Здесь — небо уже спустилось на землю, воплощенное в блеске золота и вихре форм. «Разные пути к одному? — подумала она. — Или разные представления о святости?»

И тут, в этом золотом великолепии, под взглядами херувимов с пухлыми щечками, ее накрыло. Не мыслью. Чувством. Острым, неотступным, физическим желанием. Исповедоваться.

Это было абсурдно. Диана не была религиозна. Крещеная в детстве "по традиции", она никогда не ходила в церковь, не молилась, не верила в догматы. Ее духовность была эклектичной — скорее благодарность Вселенной, вера в энергию места, в силу искусства и человеческих связей. Исповедь? Это было что-то из другого мира, чуждое, даже пугающее.

Но желание было сильнее страха и рациональных доводов. Оно исходило не из головы, а из самой глубины души, измученной калининградским стыдом, берлинским бегством, кёльнским освобождением. Ей вдруг отчаянно захотелось выговориться. Не в блокнот. Не в пустоту. А кому-то. Кто выслушает без осуждения. Кто скажет, что прощение возможно. Даже если она не верила в отпущение грехов в церковном смысле, она верила в силу слова, вынесенного наружу. В ритуал очищения.

Она заметила скромную дверь в боковой стене, рядом с которой горела красная лампадка. Beichtstuhl. Исповедальня. Ее сердце забилось чаще. Она встала и медленно, как во сне, направилась к ней. Перед дверцей стояла пожилая женщина, явно ожидающая своей очереди. Диана встала позади нее, чувствуя себя нелепо и чужой. Запах воска, ладана и старого дерева смешивался с ее собственным ароматом "Waldlichtung", создавая странный, тревожный коктейль.

«Что я скажу? — паниковала она внутри. «Я не знаю молитв! Я не католичка! Я даже не знаю, во что верю!» Но ноги несли ее вперед. Когда женщина вышла, с облегчением крестясь, Диана, не дав себе передумать, шагнула внутрь и прикрыла за собой дверцу.

Темнота. Теснота. Запах старого дерева стал еще гуще. Сквозь резную решетку в стене едва проникал свет, очерчивая смутный силуэт человека по ту сторону. Диана опустилась на колени на жесткую подушечку. Горло пересохло.