Тем же вечером, узнав о командировке мужа, в гости к Азэми пришел Нигицу-сан.
— Ты? — она была немало удивлена, увидев его на пороге.
— Я, — тот залихватски покрутил невидимый ус и улыбнулся во весь рот. — Так и будешь на пороге держать? Гляди, соседи увидят, греха не оберемся.
— Заходи, только быстро, — сказала она, запуская нежданного гостя и озираясь перед дверью в попытках отыскать взглядом какого-нибудь нежелательного свидетеля.
Давняя школьная дружба связывала Азэми и Нигицу. Они учились в одном классе, и понятное дело, что на выпускном объяснились друг другу в чувствах не только словесно. Затем Нигицу ушел в армию, и Азэми встретила Мисиму — совсем тогда еще юного парня, слушателя школьных курсов. Мужское достоинство Мисимы не уступало тому же показателю Нигицу-сана, а потому Азэми, недолго думая, отдалась ему, вскоре после чего почувствовала первые признаки беременности. Ждать времени не было, и они зарегистрировали брак. Уже позже выяснилось, что то, что Азэми приняла за беременность, было всего лишь алкогольной интоксикацией… Как же плакала и сокрушалась Азэми о своих впустую растраченных чувствах! Но разводиться было уже не впору — Нигицу тогда встретил свою Мицумо, и о возвращении к былой любви не помышлял. Так они и жили. Азэми ввиду раннего аборта не могла иметь детей, и Мисима от души потешался с ней по ночам. А Нигицу, периодически напиваясь, вспоминал свою былую любовь — но, как это часто бывает, не по причине сохранившихся чувств, которых, к слову сказать, и не сохранилось, а в целях восстановления некоей исторической и социальной справедливости. К несчастью, такое случается в жизни очень часто — мы желаем кому-то отомстить, используя в качестве инструмента мести чувства другого, не подозревая в то же время, что, вступая в игру, мы автоматически принимаем ее правила. Начав играть с чувствами другого, ты непременно задействуешь в этом и свои собственные чувства. И когда игра закончится, другому, может, и будет хуже, но его боли ты не почувствуешь — а вот от своей спасу точно не будет.
— И чего приперся? — ласково улыбаясь, спросила своего гостя Азэми.
— День рождения у меня, — ставя на стол бутылку саке, отвечал Нигицу.
— Врешь, у тебя же в феврале…
— А сегодня второй…
— Какой еще второй?
— Вот до чего ты нелюбопытная… Всю жизнь меня любишь, а толком ничего про меня не знаешь…
— Ой, брось ты заливать! Кто это любит-то? Может, ты по мне вздыхаешь?
— Дак это… Оба…
Азэми раскраснелась. В воздухе повисло молчание. Вскоре она прервала его.
— Чем заливать, лучше наливай!
Нигицу дважды просить не пришлось — и уже спустя секунду оба морщились от терпкого привкуса самостоятельно приготовленной другом мужа саке.
— Так чего ты там про день рождения нес?
— Я ж ведь когда в армии служил, гонщиком был. Так вот как-то раз сажусь я значит за руль, рядом штурман мой… Гоним… сто, сто пятьдесят, двести… Внезапно в машине патрубок лопается, грохот, мы в кювете. Я глаза открываю — а на пассажирском сиденье труп…
Нигицу безбожно врал. Но делал это с таким выспренним и пафосным выражением лица, что даже искушенный слушатель мог поверить ему.
— Я с тех пор и запил-то так зверски. Считай, что родился второй раз…
Азэми от ужаса прикрыла рот рукой.
— Да ладно тебе?
— Отвечаю. Гадом буду, — отмахнулся Нигицу, вновь наполняя стаканы. Снова выпили. Нигицу продолжал.
— А ты знаешь, я иногда думаю, что лучше бы я тогда вместо Васьки-штурмана разбился.
— Типун тебе. Чего это ты?
— А нахрена мне все это надо-то было без тебя?
— Что — все?
— Ну, жизнь, работа, армия, семья… Зачем? Когда тебя нет, то и жизнь не мила…
— Скажешь прямо, жизнь не мила…
— Говорю тебе — иногда просыпаюсь, а жить неохота. Ни на работу идти, ни делать ничего не хочу. Даже пить — и то не хочу, — при последних словах он воздел палец к небу так, словно предметом разговора был Его Величество Император. От важности сказанного Азэми изумилась — она знала истинное значение саке в жизни Нигицу, и потому такую его жертву не могла не оценить по достоинству. Видя ее реакцию, собеседник стал петь Лазаря пуще прежнего, а веки его начали влажнеть.