Полкан не так испугался медведя, сам внешний вид которого произвел на маленького песика скорее приятное с эстетической точки зрения впечатление величественности и силы, как испугался голоса Мисимы, напомнившего звук иерихонской трубы. Покинь они сейчас поле сражения, внимания мишки можно было и не привлечь, тихонько убравшись с добычей восвояси. Но теперь — это стало ясно по налитым кровью и обращенным в сторону путников глазам медведя — контакта не избежать.
Охотники бросились со всех ног, когда при виде Михалыча настиг их звериный вопль — то разразился кровожадным и не обещавшим ничего хорошего рыком медведь, высвобождая наружу свою хищную сущность и недоброжелательные намерения.
— Твою мать! — Михалыч понял, в чем дело, бросил всю добычу и опережая остальных, с прытью, коей позавидовал сейчас Мисима, бросился наутек.
Неизвестно кто громче орал — медведь или охотники, поддерживаемые лаем Полкана, но, пересекая болото, распугала эта группа остальных куропаток, решивших, самое страшное на сегодня позади и примостившихся на ток в густых зарослях сырого камыша. И, несмотря на то, что грузный и голодный медведь не проявлял такой прыти и отстал уже через несколько метров, предпочтя встрече с охотниками встречу с брошенной наспех добычей горе-самураев, успокоились последние только у деревни.
Потом шли и долго думали, что соврать, чтобы не прослыть в глазах односельчан трусами. Молчал Николай — особенно ему важно было сохранить репутацию, но и врать он не был приучен, а потому тяжко ему было это обсуждение. Все варианты, что предлагал Оаке-сан (он же Михалыч), казались Николаю (он же Мисима) бредовыми и непорядочными. А потому обратиться за советом он решил к Синдееву, чей практический ум наверняка нашел бы выход из этой сложной ситуации. На том и порешили — Михалыч пошел домой, а Колян к Синдееву.
Семеныч бухал.
— Заходи, Колян, бери стакан.
Сегодня с особенной яростью потреблял Николай льющееся в изобилии саке. Настолько велико было огорчение его, что решиться рассказать о нем мог он только во хмелю.
— Ну, чего случилось? — когда уже порядком напились, спросил Синдеев. Про себя Колян решил звать его «учителем» — шифу. А мысленно обращался к нему не иначе чем с приставкой «доно», что в лучших самурайских традициях иллюстрировало наивысшую степень уважения.
— Да ты понимаешь, мы с Михалычем на охоту пошли…
Синдеев сплюнул под ноги — он не любил старого сквалыгу.
— Опять ты с этим петухом тухлодырым якшаешься… Говорил же тебе…
— Я думаю — ну охота, чего… Мужское же дело-то!
— Ну и чего?
— На медведя нарвались.
Синдеев прыснул в кулак.
— И чего?
— Ну деру.
— И чего теперь?
— Михалыч пошел своей сознаваться, что медведь чуть не порвал. А я…
— А ты чего?
— Да мне как бы это… совестно что ли. Ну, сам понимаешь, какой же я после этого самурай?!
— Напрасны опасения твои, о храбрый воин. Ибо только в честном и открытом бою с равным по силе и по оружию проявляется и оценивается мужество самурая…
Когда Николаю казалось, что обычные слова в устах того, кого он уважал или кому просто хотел понравиться, складывались в подобные, неповторимые по красоте своей, словосочетания, словно сошедшие со страниц японских авторов середины XVI века, в эти же минуты сознание его наполнялось ощущением еле слышно игравшей где-то поодаль музыки — то это была японская классическая флейта сякухати, то традиционные воинственные барабаны, то и вовсе монгольская флейта морин-хуур. На самом же деле, и говорили его собеседники обычным, а подчас и вовсе ломаным и до жути некрасивым языком, и музыки никакой ниоткуда не лилось… Откуда же произрастали эти красивые галлюцинации в ослабленном мозгу нашего героя? Из души. Душа пела внутри него, как поет внутри каждого, кто слышит приятные слуху и духу выражения, кто чувствует гармонию с природой и окружающим материальным миром, кто испытывает состояние, близкое к состоянию счастья…
И настолько приятны были ему слова его шифу, и настолько теплыми и открытыми казались смотрящие прямо в душу глаза, что не выдержал Николай и, демонстрируя учителю и наставнику солидарность и уважение, стал литрами поглощать с ним саке, от души смеясь его юмору и ловя каждое произносимое им слово, так, словно говорил с ним не человек, а языческое божество. Или даже посланник самого Будды…
Запой продлился четыре дня, по истечении которых Мисима пришел домой. Нина знала о возвращении Михалыча, а потому радость ее от возвращения супруга домой была несколько омрачена поздним появлением его на пороге родного дома.
— Где шлялся, алкоголик?
— Духовными практиками и самосовершенствованием занимался.
— Оно и видно. Сколько дней пьешь-то?
— Уже не пью.
— Не можешь, ясное дело.
— Хорош а, без тебя голова болит…
Нина усмехнулась.
— А где добыча-то, горе-охотники?
— Медведя встретили. Отобрал.
— Ты же говорил, что убьешь при случае?..