— Не в схватке с непонимающим зверем, которого не планируешь съесть, а ради удовольствия и забавы, а лишь в честном и открытом сражении с равным по силе и по оружию закаляется самурай! — величественно ответил Николай, по традиции в такие минуты воздев палец к небу. И, не дав супруге опомниться, пошел в баню. А Нина еще долго стояла, глядя ему вслед — и думалось ей, что все же он стал лучше. И не с водкой связано было преображение ее второй половины — в страсти к ней он и раньше бывал замечен, но такой разумности за ним не наблюдалось. Списав метаморфозу на влияние Синдеева, которого она плохо знала и даже в глубине души побаивалась за его полумаргинальный вид, который он излучал, бродя в выходные дни по базару, Нина отправилась мыть посуду — по возвращении из бани самурая ждал традиционный борщ. «Хоть плохонький, а свой», — с горечью и состраданием думала Нина, не желая лишать мужа любимого блюда, даже несмотря на «несчастный случай на охоте».
Однажды Мисима задержался на работе. По правде говоря, ему часто доводилось задерживаться, но зачастую это было связано с совсем не производственными вопросами — пьянство и разгульный образ держали его у места исполнения трудовой функции. Сегодня же дело обстояло принципиально иначе. У Михалыча на ЗИЛу полетел коленвал, и надо было срочно починить его, потому что завтра председатель собирался поехать на нем в райцентр.
Процедура починки в общем не представляла из себя особенной сложности, но Михалычу одному было нипочем не справиться с этой задачей ввиду громоздкости составных частей полетевшей детали. Для этого и призвал он Мисиму, славившегося богатырским здоровьем и обладавшего недюжинной силой, необходимой для поднятия тяжестей.
— Наподдай, наподдай вперед маленько, — лежа под автомобилем, выкрикивал Сергей Михайлович, а Николай знай себе толкал грузную бабку вперед.
— Ух и тяжелая, стерва, — время от времени покряхтывал он.
— Я ж говорю, мне одному не справиться, — бормотал Михалыч. Мисима же был немногословен — все силы он бросил на борьбу с тяжелым куском армированного железа.
Спустя полчаса потуг и надрывов заваренный коленвал был водружен на место, а удерживавшая машину на месте «жесткая сцепка» — огроменный стальной рычаг весом не меньше сотни килограммов — была оттащена Мисимой на хоздвор. Удовлетворенные и утомленные, приятели отправились по домам.
Нина встречала мужа со скалкой, и была немало удивлена, когда увидела его на пороге собственного дома трезвым, испачканным в автоле и уставшим.
— Где был?
— Коленвал ставили Михалычу на ЗИЛ.
— Ага, опять, — в голосе супруги слышалось явное пренебрежение.
— Дура… — по привычке пробормотал самурай. Любой, кого хоть раз необоснованно обвиняли в чем-либо, поймет состояние души нашего героя. Старинная самурайская пословица гласит: «Для самурая лучше грешным быть, чем грешным слыть».
— А-ну дыхни.
С тяжелым сердцем выполнил Мисима просьбу жены, по манере исполнения больше похожую на приказ. Не без удивления обнаружила она свою неправоту.
— Хм, ты что, правда ЗИЛ ремонтировал?
— Сказал же, там коленвал, Михалыч один не поднял бы.
— А ты, прям, поднял?
— А кто обычно его поднимал? Только я на всей МТС.
Нина замолчала. Муж, его сила, крепость и красота заставили ее прикусить язык и задуматься о смысле его слов. Она повернулась к нему спиной и пошла готовить ванну. Пока он раздевался, ванна наполнилась, и несколько минут спустя Нина подошла к нему с халатом и чистым полотенцем в руках. Он удивленно поднял на нее глаза. Она низко поклонилась ему, протягивая кипельно белое белье.
— Ванна готова, — робко произнесла она.
Он принял из ее рук нательные принадлежности и отправился на омовение.
Пока он очищал свое сильное, мужественное тело от копоти и грязи, Нина украдкой подсматривала за ним через соединявшее ванную комнату с кухней рифленое окошко — такие часто встречаются в квартирах хрущевского типа. Она смотрела, как он намыливается, а после смывает с себя пену под струями горячей воды, и тело его казалось ей вершиной человеческой красоты и стати. «Кубики» пресса, сильные, рельефные руки, мускулы у ключиц, бедра, ягодицы — все это сейчас, как и несколько лет назад, в медовый месяц, приковывало ее внимание и заставляло благоговеть перед мужем. Заставляло трепетать и получать немое, тихое удовольствие просто от того, что это — ее муж, ее хозяин, ее Господин…
И ночью в постели тихо стонала Нина, и мужественно рычал Николай, доказывая превосходство мужской стати над женской, сильного пола над слабым, естества самурая над естеством покорной гейши.
Утром на МТС обсуждали поломку. Докладывал Михалыч.
— Да если б не Колян, сидели бы мы сейчас с председателем возле конторы, лысого гоняли…
— А чего он?
— Да с коленвалом вчера мне здорово подсобил. Молодец, Колек, хоть и дурной манеха, а силищи — хоть отбавляй. Здоровый парень.
— Это да, на ЗИЛу такой валок, втроем хрен поднимешь, а он один — как пушинку.
— Да прям как пушинку!
— Я тебе говорю, сам видел, он и сцепку с хоздвора таскает на себе как битюг — и хоть бы хны.