Опечалился Николай — и не мысли о неизбежном самоубийстве заставили его впасть в депрессию, а мысли о том, что он еще не чувствовал себя готовым к раскрытию духовной сути своей личности, а его уже заставляют отказаться от физических практик. Одну из основ его личности будто бы подорвали, а вот другую, взамен ей, еще не построили. И снова в голове его начали копиться демоны и страхи — снова вспомнил он о своей духовной неполноценности, о своем безверии, об отсутствии морального ориентира, «царя в голове», о том, что так не хватает его душе чего-то главного — света в конце туннеля…
И взял он стакан. И выпил с наставником. И напился. И пришел домой позже обычного. И не любил жену, как несколько дней до этого, а попытался поколотить, и выгнав ее, всю в слезах, из дома к соседям, пьяный вусмерть, завалился спать… И не ходил больше на тренировки, а по вечерам снова начал пить и курить. И чем сильнее он напивался теперь, тем более ему казалось, что приближается он к тому духовному совершенству, которого достиг великий японец. Правда, стоило протрезветь — как снова гнетущие мысли поселялись в голове и не давали покоя.
Однажды Мисима болел с похмелья. После ночной попойки в пятницу вечером, с утра в субботу его мучила тяжесть в желудке, головная боль, общее утомление и скверные мысли в голове. Предпринятая попытка опохмелиться не увенчалась успехом — ожидавшая появления мужа Азэми накануне вечером выпила весь ликер, что хранился в закромах храброго самурая.
— Делать нечего, и так круглыми сутками синий.
— Да ладно, чего ты понимаешь… Может, я к Михалычу сгоняю?
— Делать нечего!
— Помираю, дура.
— Не помрешь. Пей чай.
Мисима отхлебнул — стало легче, но не намного.
— А ты куда намылилась?
— На кладбище. Ты кстати тоже едешь. Родительская скоро, траву убрать надо.
— Делать нечего, — несколько чувств одновременно говорили в Мисиме — в первую очередь, обида на отца, который не дал ему такого образования, как у его историко-литературного кумира и в отсутствие стараний которого Николай так и не получил часов из рук императора; и желание отомстить сварливой супруге, лишающей его права на выздоровление.
— А что? Нажрешься опять?
— Пошла ты. Дома буду лежать.
Мисима взял в руки чайник и пустую бутылку из-под минеральной воды. Наполнив бутылку заваренным «индийским со слоном», убрел он в комнату, чтобы провести день перед телевизором. Такие действия мужа не то, чтобы входили в планы Азэми, но несколько успокоили ее в части вопроса о планах мужа на день. Дополнительным аргументом в пользу ее успокоения стала начавшаяся по телевизору «В мире животных», которая так нравилась ее супругу ввиду его детского интеллекта. Со спокойной душой оставила она дом и мужа и ушла по своим делам.
Любимая передача Николая однако скоро закончилась, и смотреть стало нечего. Равно, как и делать дома. Солнышко за окном светило что было сил — и это не позволяло Николаю усидеть на месте. В таких случаях его признанный гуру Синдеев говорил: «Погода шепчет: “Займи да выпей”». Отхлебнув из горлышка бутылки чаю, Николай — пока без далеко идущих планов — решил просто прогуляться по епархии.
Выйдя на улицу и окинув обычно оживленную деревню взглядом, он отметил про себя, что народа-то и нет — все, судя по словам Азэми, были на кладбище, и потому некому было разделить с храбрым самураем его внезапно образовавшийся досуг. Не было дома Михалыча, не было видно и Степы. Синдеев не был поклонником такого рода мероприятий — да и родственников, похороненных на ясаковском кладбище, у него не было, а потому решил Николай пойти в гости к своему учителю и наставнику.
И хотя не почитал последний религиозных праздников, исповедуемых русской православной церковью, нехристем его тоже нельзя было назвать. Как говорили в старину, «кто праздничку рад, тот сосветлу пьян». Синдеев отмечал.
— Здорово, Семеныч.
— Здорово, Колян…
Ну или:
— Сайонара, Мисима-сан, — кому как больше нравится.
— Чего бухаешь?
— Так праздник же.
— А что пьешь?
— А что это у тебя в бутылке?
— Да чай… Башка трещит после вчерашнего, а Нинка все выпила, похмелиться-то и нечем…
— Чай, говоришь, — усмехнулся Семеныч.
— А чего?
— Да что это за чай у тебя?! Дырявый!
— В смысле?
— В смысле пыль дорожная, заваренная в кипятке.
— Да мы вроде как-то варили с ней по чайной церемонии…
— Сейчас я тебе покажу церемонию, — с этими словами Синдеев поднес к носу своего ученика алюминиевую кружку, раскаленную едва ли не до красна, в которой был налит напиток, по цвету напоминающий крепкий чай, но по запаху тянущий самой что ни на есть соляной кислотой.
— Чего это?
— Чифир.
— В смысле?
— Ты не забывай, что общаешься с порядочным арестантом. В кругах, которым я близок, это тебе почище водки будет. Хлебни.
Мисима сделал большой глоток — и обжег губы. Но уже секунду спустя понял, что это лишь минимальный ущерб от сего пития. В ответ на упавшую в него огненную жидкость желудок самурая начал стремительно сокращаться, и заставил Мисиму пулей лететь в сторону нужника. Опорожнив желудок, самурай вернулся за стол.
— Извини.