Опустил глаза Виктор Федорович. Тяжко было слышать все это и заставлять себя мириться с этим, но, как видно, делать было нечего. Поцелуй в лоб от жены был равносилен, пожалуй, пуле. Тело его жило, но душа после такого разговора казалась навсегда почившей в бозе.
Тем же вечером Мойша по традиции провожал Катю.
— Послушай, я давно хочу тебе сказать…
Она внимательно посмотрела в лицо доктора.
— Знаешь, среди огромного количества каких-то странных людей, которыми населен этот город, ты почему-то кажешься мне наиболее нормальным человеком…
— Оригинальный комплимент.
— Это не комплимент, это другое. Понимаешь, я много думал об этом. Вот вы, женщины, например, прежде, чем начать с кем-то отношения сразу проецируете этого человека на позицию будущего мужа. Ну представляете, как он будет выглядеть в рои главы семьи, отца, защитника и так далее. Ты будешь смеяться, но мы занимаемся тем же самым. И с того самого дня, как я тебя узнал, когда мы втроем сидели в кабинете и отмечали мое вступление в должность, ты показалась мне особенной. Я начал строить эту мысленную проекцию, в которой видел тебя своей женой и матерью своих детей. И, знаешь, у меня это получается с каждым днем все лучше и лучше, картинка все отчетливее и отчетливее…
— Это как же понимать? Такое нестандартное предложение руки и сердца?
— Я не хотел показаться банальным.
— Что ж, тебе удалось. Только где гарантия того, что с другой эта твоя мысленная картинка не будет столь же идеальной?
— Не знаю. Жизнь. Никто ни от чего не застрахован. А все же решать надо. Как говорил Марк Твен, лучше сделать и потом жалеть, чем жалеть о том, что не сделал.
— Ну… — выдохнула Катя. — Во-первых, предложение принято к рассмотрению, а во- вторых… Как ты представляешь себе наше будущее? Где, например, мы будем жить?
— Только не здесь. Уедем в Москву.
— Почему не здесь? Это мой родной город.
— А там — мой родной город. И потом я не хочу, чтобы мои дети росли в обстановке эпидемии триппера и публичных домов. Так недалеко и до публичных опиумных курилен и наркопритонов, про которых будут писать в газетах как про санатории-профилактории. Выйдет какой-нибудь умник с предложениями о том, что ганж лечит рак, и вперед! Газетчики подхватят, влепят цитату Президента, мэр разрежет ленточку — и еще один гвоздь в крышку гроба общественного сознания.
— Опять! Пойми ты наконец, что общество всегда и везде — здесь, в Москве, еще где-то — дурно влияет на человека. Трудность жизни индивидуума в том и состоит, чтобы не дать ему, этому обществу, сделать из себя своего адепта, покорного барана в стаде, отправляемом в забой.
— Это понятно. Но если есть возможность в этом конвейере мясокомбината отойти от забоя подальше — лучше отойти.
Катя молча смотрела на своего спутника. Им обоим сейчас казалось, что город, в котором они познакомились и сблизились — это огромный океан, исполненный акулами и муренами, а они двое — это маленький в нем островок. Итальянский поэт говорил, что каждый из нас — ангел, но только с одним крылом, и летать мы можем, только обнявшись друг с другом. Влюбленные крепко обнялись и в эту минуту им показались эти акулы и мурены уже не такими страшными, а созданный ими островок — не таким уж и маленьким для жизни. Во всяком случае, на нем смело могли уместиться и они, и их дети, и дети их детей. А что еще надо человеку для счастья?..
Когда Катя вбежала в свой подъезд, а Мойша по привычке постояв несколько минут и увидев, как зажигается свет в ее окне, побрел в сторону дома, его вдруг окликнул знакомый голос:
— Эй!
Он обернулся. Любимая сияла улыбкой и смотрела на него из окна.
— А это не Марк Твен сказал!
— Что?
— Ну что лучше сделать и жалеть, чем жалеть о не сделанном.
— А кто?
— Веллер. Бее, — она показала ему язык и скрылась за шторой. Он улыбнулся и, казалось, глаза его повлажнели — то ли от яркого света, бьющего из ее окна в ночи, а то ли — от счастья.
Утро выдалось для всей городской администрации просто ужасным. Мало того, что у мэра и его первого заместителя, дома творилось черт знает что в связи с нововведениями в городской инфраструктуре, так еще и перед зданием собрался какой-то стихийный митинг, на который городские власти не давали разрешения. И хотя он был малочисленный, после утренней планерки, мэра все же заинтересовала суть требований собравшихся.
— Да черт их знает, бабы какие-то… Это, по-моему, с завода металлоконструкций, зарплату пришли требовать, — Кузьмин только отмахивался от вопросов мэра, не отрывая головы от бумаг. Заместитель был непривычно хмур и рассеян, мэру было непривычно видеть его таким.
— Что с тобой? Не спал, что ли?
— Да какое там! Моя знаешь, чего отмочила?
— Чего?
— На работу в борд… в дом досуга собралась устраиваться!
Мэр выпучил глаза от удивления:
— Шутишь? Ей-то зачем?
— Популярность, говорит, падает. Пиар ход решила сделать.
— Хе, — усмехнулся городской голова. — Ну бабы! Совсем с ума посходили! А моя вчера заявила, что требует равноправия, чтобы мы, значит, мужской коллектив в дом досуга навели, и они тоже могли его посещать.