— Вот и аукнулось нам все это. Тут ведь как. Если с Наполеоном дружбу водить, тогда с Англией ругаться, а этого нам никак нельзя!
— И неужто же до войны дойдет?..
Государь опустил глаза, отвечал не сразу:
— Мы не говорили Вам этого, но война ближе, чем кажется. И в такой обстановке нам просто необходима Ваша помощь. Нам и России.
Саша вслушивался и вслушивался в непонятные ему еще слова, но пока ему удавалось только запомнить их последовательность. О смысле он мог только догадываться. Да и то было непросто, покуда как бабка вскоре отогнала его от двери.
— А-ну, геть отсюда, поц этакий! Ишь наловчился взрослые розмовы слушать… Давай, давай, в детскую…
Проходя мимо комнаты сестер, Саша увидел великого князя, увлеченно беседовавшего со старшей сестрой его, Ольгой. Их молодость и стать влекла юного поэта, ему хотелось поскорее вырасти, чтобы сторонние барышни взирали на него с подобным же вожделением…
Дед, однако, не был так строг, как бабка. И уже утром следующего дня они вновь пошли с Сашей на речку. Там деда ждал его сосед и старый друг, Давид Гершалович Шепаревич.
— Давид Гершалович!
— Осип Абг’амович!
Старики расцеловались. Пока Саша ловил в садок какую-то малознакомую речную мелочь, старики выпивали березовый спотыкач в беседке и вели беседу. Краем уха Саша вновь услышал ее содержание.
— Ну и шо просил?
— А Вы как-таки думаете? Денег просил, естественно.
— На что они ему? Никак казна опустела?
— Не думаю, шобы совсем уж опустела, но деньги лишними не бывают, сами понимаете…
— А то. И все же?
— Армию снаряжать будет в поход на француза.
— О как! И много ли просит?
— Сколько ни дай — всему будут рады…
Старики задумались.
— А я вот чего думаю. Есть занятная мысль.
— Шо Вы-таки придумали?
— Вы же ту легенду помните, про Эфиопию?
— Как не помнить?! Когда гонения на нашего брата начались, папенька неделю ночи не спал, все сочинял свое происхождение. Как отче наш заучили, не дай Бог было что позабыть или перепутать!
— Ну так вот и давайте ее продолжать.
— Как это?
— Вы деньги ихние знаете?
— Чьи?
— Ну эфиопские…
— Да почем я знаю? Ежели Вы меня спросите — я и названия-то такого толком написать не смогу.
— Батюшка Ваш тогда в Эфиопию-то съездил и целый сундук привез. Быры они называются…
— Помню что-то эдакое, у Вас в саду закопал… Только ведь они кажется ничего не стоят!
— Так-то оно так, да ведь кто же знает!
— И шо Вы предлагаете?
— А отдадим их царю!
— На что они ему?
— На армию. Все равно никто не знает им цену, а они красивые, золоченые, да много-то их как… Все равно ведь пролежат, никому… А так — Вам честь и почет будут с них!
Подумали.
— А славное вы-таки решение предлагаете, дорогой Давид Гершалович!
— О чем Вы говорите…
Спустя лет шесть, когда война все же началась, а дед уже преставился, Давид Гершалович в присутствии Саши-лицеиста, приехавшего к бабке на каникулы беседовал с его отцом Сергеем Львовичем, который все сокрушался потерям и поражениям русской армии во вновь начавшейся кампании.
— Ну ведь ничего! Ничего! Ни вооружения, ни обмундирования… И такие потери — только из-за неподготовленности войск к наступлению. Хотя ведь было известно о войне, и задолго! Помню, как тесть еще в 1806 году ссужал императора деньгами на этот случай! Все разворовали, негодяи!
— Супостаты, просто супостаты… — бормотал старый Шепаревич, а в бегающих глазах его видел Саша плутовство и некую боязнь. Пушкину казалось, что он что-то знает и скрывает, но… разговор шестилетней давности уж выветрился из юношеской памяти, уступив место мыслям и мечтам о юных нимфах да виршах.
Утро субботы выдалось на сей раз дождливым. Владимир Ильич Ленин подошел к окну своего номера мюнхенской гостиницы «Берлинген» и долго всматривался в капли дождя, стекавшие по стеклу. Настроение было двоякое — с одной стороны он находился на пороге исторического шага, который был призван сыграть роковую роль не только в его биографии, но и в судьбе всей страны. А с другой стороны — его тяготила неопределенность будущего. События хотелось форсировать, но к тому не было никакой возможности. Ильич тяжело вздохнул.
— Что с тобой? — спросила Надежда Константиновна, подойдя к нему со спины.
— Хуже нет, чем ждать и догонять.
— К чему это ты?
Вместо ответа Владимир Ильич посмотрел в водянистые, огромные, ничего не выражающие глаза супруги. На секунду ему показалось, что его горячо любимая Инночка, Инесса стоит перед ним. Но очень скоро сумрак рассеялся — и Ильич, к великому своему сожалению, снова увидел пустые коровьи глаза перед собой. Он поморщился от неудовольствия.
— Пойду.
— Куда ты? — для проформы спросила супруга.
— Пройдусь.
По обыкновению, приземлившись в пивной «Брюггенау», Ленин увидел здесь старого своего приятеля — молодого человека с горящими глазами и коротенькими усиками над верхней губой. Он недавно вернулся с фронта, где был тяжело отравлен газами, и последние две недели они с Ильичом встречались в этой пивной достаточно регулярно.
— А, это Вы, здравствуйте… — улыбнувшись, традиционно по-немецки начал Ленин. Здесь его знали как господина Мернсдорфа.