Поэт мечтательно посмотрел в небо. Раевский знал, что после такого он обычно сыплет экспромтами, и ни на какой серьезный разговор настроить его было невозможно, а потому поспешил вернуть его к созерцанию действительности.
— Ты забываешь, что нас ждут.
— Ах, да, прости. Пойдем.
Гости из далекого Петергофа — Полина Андреевна Осипова и ее племянница, доселе неизвестная поэту Анна Петровна Керн — немало порадовали заскучавшего без столичной суеты, вдали от светских вечеринок и балов, пребывающего здесь в малопочетной ссылке поэта, отправленного в тьмутаракань после опостылевших императорскому двору проявлений вольнодумства.
— Полина Андреевна, голубушка! — бросился поэт в объятия пожилой великосветской дамы, нередко скрашивавшей его одиночество в минуты душевной непогоды. — Как вы здесь?
— Да вот, батюшка мой, изволишь ли, тебя повидать приехали. Как ты тут?
— Сказать, что скучно — ничего не сказать. Вот только друзья и спасают. Вот, знакомьтесь, Раевский… Впрочем, вы знаете его.
— А то как же! А пишешь ли что?
— Пишу, да что толку? Цензура все равно ни черта не пропускает!
— А и все же не прекращай! Ни на минуту не останавливайся! Ведь слог твой, голос твой — все это достояние России.
— Ну полноте, хвалить-то! Вот лучше представьте-ка племянницу свою.
— Чего уж представлять, коли и так все знаешь?
— Ну так ведь то слухи — а то живое общение.
— Ну изволь. Анна Петровна Керн.
Миловидная голубоглазая светловолосая девица очевидно смутилась под жарким карим взглядом поэта, отчего на щеках ее выступил легкий румянец. Она, смущаясь, подала Александру Сергеевичу руку для поцелуя, а он только и смог, что припасть к ней и до неприличия долго целовать.
— Ну полноте, Александр Сергеевич…
— Не обессудьте. Нету никакой возможности оторваться, словно к живительному роднику приник.
— Ох уж… Настоящий поэт…
— Однако же, прошу к столу, где и познакомитесь с остальными моими гостями.
Через минуту поэт рекомендовал своих приятелей Полине Андреевне и Анечке. Надо сказать, что приятели эти немало удивили и можно даже сказать смутили столичных гостий своим внешним видом. Вернее, цветом кожи. Все они были черны как смоль. Первой не удержалась от восклицания Полина Андреевна — возраст позволял ей бывать несдержанной в таких ситуациях.
— Однако, батюшка мой! Отчего друзья твои черны как смоль?
Поэт расхохотался:
— А Вы, верно, позабыли, кто был мой дед? Абрам Петрович Ганнибал — помните такого?
— Помню, только ведь он твой прадед!
— Да и дед недалеко ушел. А были они — чистейшие эфиопы. Чернее государевой шляпы. Приехали в Россию стараниями государя нашего Петра Алексеевича…
— Это нам известно, однако, признаться мы считали, что все это — не более, чем красивая экзотическая легенда. Ведь Осипа Абрамовича, упокой Господь его душу, все мы знавали — ни дать ни взять еврей.
Пушкин рассмеялся пуще прежнего.
— Э-фи-оп, — проговорил он по слогам, глядя в глаза собеседнице. Причем тон его был таков, что не допускал даже намека на спор. — Так вот знакомьтесь. Ктутту. Мой старинный приятель и дальний родственник по линии покойного деда. Прямо из Аддис-Абебы к нам. А вот это — Менгисту. Тоже замечательный парень. Добрый друг и соратник по разного рода кутежам и хулиганствам светским. И наконец — Зиенда. Картежник, каких свет не видывал. Думаю, Полина Андреевна, Вам небезынтересно будет с ним сыграть. Но держитесь, однако же, говорю Вам, зная страсть Вашу к азартным играм — обыграет и отца. Прошу к столу, господа…
После традиционного перекуса перешли к обсуждению светских новостей, из которых новости, связанные с жизнью поэта интересовали Полину Андреевну более всего.
— А скажи нам, Сашенька, как это ты после аудиенции у Милорадовича жив остался? Ведь знаменит наш градоначальник своим крутым нравом в отношении вольнодумцев…
Вспомнив злосчастную встречу, поэт опустил глаза. Словно событиями вчерашнего дня вновь явились перед ним кабинет Милорадовича, его стальные серые глаза и такой же стальной, холодный голос, который зачастую становился для его посетителей последней трубной музыкой, провожавшей их на каторгу, а то — и на казнь.
…— И как прикажете это понимать? — потрясая в воздухе газетами с публикациями пушкинских эпиграмм на Аракчеева и государя императора, вполголоса гремел Милорадович. Да, ему и повышать тембр не требовалось, чтобы вселить в посетителя вселенский ужас и заставить его трепетать.
— Что именно?
— Ваши пасквильные сочиненьица!
— Но ведь я поэт!
— А я — генерал-губернатор. И должен надзирать за государственными служащими, коим Вы пока еще являетесь. Поэт Вы после службы, а во время ее будьте любезны соответствовать тем канонам и правилам, что еще Петр Великий в своей Табели заложил!
— Например? Иметь перед начальством «вид лихой и придурковатый»?
Милорадович молчал, изучая своего собеседника.
— Понимаю, вы настроены шутить. И никак не можете этого своего настроя унять, очевидно, по той простой причине, что не встретили покуда для своего остроумия партнера? Что ж, поверьте мне, я Вам его предоставлю.
— Где ж такой живет?