— Так точно-с, господин генерал, и очень жаждал встречи с Вами.
— Проклятье… Скоро ли вернется генерал?
— Должно быть, скоро, ибо убыл уже более часа как.
— Хорошо, я покурю на улице. Когда приедет, позовешь меня.
— Слушаюсь…
Ждать однако же и впрямь пришлось недолго. Краснов был так увлечен своими мыслями о сорвавшейся встрече с великим князем, что и впрямь было для него известием не из приятных, и потому не заметил прибытия генеральской свиты и его самого. Обернулся он только на окрик адъютанта — поручика.
— Господин генерал Краснов! Густав Карлович ждет Вас!
— Густав Карлович… Черт те что… Швед — русский генерал, — пробормотал Краснов себе под нос, выбросил сигарету и вернулся в шатер. Зайдя за ширму, отделявшую адъютанта от приемной Маннергейма, он обмер. Перед ним сидел, облаченный в полное парадное обмундирование императорской армии… чернокожий.[5]
— Господин генерал Краснов? — не поднимая головы от бумаг, разложенных на столе, спросил генерал.
— Так точно-с, — все еще не до конца веря своим глазам, отрапортовал казак.
— Весьма польщен. Меня зовут Густав Карлович. Однако, Ваша непунктуальность расстроила не только меня, но и великого князя.
Краснов молчал, не в силах вымолвить ни слова.
— Однако, отчего Вы молчите? Что мне передать Михаилу Александровичу при следующей встрече?
— Передайте ему мои извинения. И сами примите их. Густав Карлович.
— Так-то лучше, — собеседник поднял голову от стола и, приветливо и радушно улыбаясь, пожал руку Петру Николаевичу.
— С чем же великий князь пожаловали в ставку?
— Нам приказано усилить оборону у деревни Зазулинце. Получены разведданные о том, что завтра — послезавтра состоится атака на деревню со стороны Днестра. Необходимо предупредить вылазку.
— Какова численность?
— Атаковать будет одна бригада. Мы ударим по ним тремя, тем самым надолго отбив у немцев желание повторять вылазки.
— Но где взять столько личного состава?
— Одна ваша казачья бригада и две «дикие» бригады из хозяйства Хан-Нахичеванского не позднее сегодняшнего вечера также поступят в Ваше распоряжение.
— Отлично-с. Когда прикажете расквартировываться и где?
— Южный берег Днестра, где ставка Половцева. Делать это можете хоть сейчас, к вечеру бригады Хан-Нахичеванского подтянутся к Вам.
— Слушаюсь. Разрешите идти?
— Идите. И помните, что сейчас на Вас смотрит вся империя.
Прискакав в ставку Половцева, Краснов не скрывал скептического настроя.
— Здоро́во ночевали!
— Здоров! Как съездил? — Половцев был в простой рубахе и казачьих штанах — на заднем дворе ставки рубил дрова.
— Весьма и весьма, — выкуривая одну сигарету за другой, отвечал Краснов.
— Да что с тобой?
— Ты знаешь, кто энтот Маннергейм?
— Кто?
— Негра черный.
— Да ну тебя!
— Вот тебе и ну… Захожу значит в ставку, он там при полном обмундировании, ну весь как есть такой генерал не хуже моего, а с лица — чистый африканец!
— Ну и дела! Ну слушал я про него всякое разное, но чтобы такое…
— Вот и я думаю. Не верю я ему. И приказов выполнять его не стану.
— А ну как трибунал?
— Пущай. Пущай лучше трибунал, чем русской землей по приказу арапа черного торговать!
— Твердо решил?
— Тверже некуда. Сегодня прибудут бригады Хан-Нахичеванского — пои их, корми, расквартировывай, а ни о каком наступлении пусть и не думают. Сдадим Зазулинце и черт с ней, зато солдатики мои целее будут!
— Ну гляди, Петр Николаич, твоя голова!..
Половцев в своих опасениях относительно судьбы генерала оказался прав — если бы Краснов успел на утреннюю встречу с великим князем Михаилом Александровичем, то повел бы себя иначе. Как и обещал Маннергейм, вечером бригады Хан-Нахичеванского прибыли в расположение ставки, а завтрашним вечером немецкие войска захватили Зазулинце без единого выстрела. Краснов сумел сэкономить личный состав, но своим бездействием подорвал оборону Юго-Западного фронта, чем вызвал лютый гнев великого князя. Неделю спустя Михаил Александрович вызвал его и Маннергейма к себе в ставку, в Ростов.
— Как прикажете это понимать? — гремел князь, озаряя своды колонного зала своим резким баритоном. — Бригады Хан-Нахичеванского преодолели такое расстояние, присоединились к Вашим войскам, а Вы своим бездействием практически лишили нас форпоста на Днепре! Что это как не предательство и саботаж? А?
Маннергейм вел себя не в пример достойнее, чем Краснов, и вызывал своим поведением его раскаяние и угрызения совести. Выслушивая попреки и оскорбления великого князя, он стоял, потупив взор, лишь изредка бросая в ответ дежурное «виноват», и ни разу не сложив на других ответственность за потерю участка фронта.
— Позвольте, Ваше Высокоблагородие! — вмешался наконец Краснов.
— Не позволю! Я разговариваю с Вашим командующим…
— Однако же, Вы обвиняете его в том, в чем нет никакой его вины!
— А именно?
— Я своим собственным приказом запретил подконтрольным мне бригадам наступать южнее Днестра.
В воздухе повисло напряженное молчание.
— Вы?! Вы хоть понимаете, что Вы говорите?
— Так точно-с.
— Извольте тогда объяснить причину подобного Вашего поведения!