В Петербурге на здании Военного инженерно-технического университета установили мемориальную доску с именем генерала русской армии, а позднее — маршала и президента Финляндии Карла Маннергейма. Министр культуры России, также присутствовавший на церемонии, заявил, что памятники героям Первой мировой войны — это попытка «справиться с трагическим расколом в обществе».
Глава администрации Президента в своей торжественной речи, посвященной открытию доски, сказал следующее[6]:
— Эфиопия, связи с ней — это наши духовные скрепы, и это уже ни для кого не секрет. Это то же самое, что Ледовое побоище, что Пушкин, что наши былинные богатыри. И сама принадлежность генерала Маннергейма к эфиопам, а значит, и к русским, уже есть достаточный факт, чтобы и доску повесить, и памятник поставить. То, что он сражался бок о бок с Гитлером говорит только о том, что он действительно жаждал для страны свободы, свободы от большевистско-сталинского рабства. А поступать так может только истинно русский человек, каким и был Густав Карлович!..
Температура за бортом приближалась к +40 градусам по Цельсию. После московской дождливой весны глава администрации Президента, Сергей Иванович, чувствовал себя мягко говоря не в своей тарелке. Самолет шел на посадку, а потому кондиционеры были выключены, и с каждой секундой приближения к этой раскаленной под лучами палящего африканского солнца земле самочувствие Сергея Ивановича становилось все хуже.
— Эфиоп твою мать, когда уже приземлимся?
Сидевший рядом вице-премьер сочувственно и с некоторой долей иронии посмотрел на коллегу.
— Совсем плоховато? Лишнего вчерась перебрали?
— Да ладно, много ты понимаешь, — отмахнулся Сергей Иванович. — Скажи лучше, когда уже на земле будем?
— Боюсь, что там лучше не будет. Там сорок два в тени.
— Ладно, официальную часть как-нибудь да выдержим. А там, даст Бог, кондиционер включат. Чай, до этого ихняя цивилизация уже дошла?
— Обижаете, Сергей Иванович. Это же наши братья, практически, полнокровные.
Сергей Иванович посмотрел в иллюминатор — ВПП была уже видна, и вскоре самолет глухим ударом в пол выпустил шасси. Несколько секунд — и скрежет тормозов напомнил главе администрации, что пора примерить протокольную улыбку и пойти навстречу африканским товарищам.
Увиденное на земле удручило его еще больше, чем несносная жара. Местный аэропорт Асмэры, куда приземлился борт номер 1, напоминал глухой аэродром где-нибудь в степях Казахстана, где в месяц раз садятся какие-нибудь кукурузники. Повсюду была заросшая верблюжьей колючкой пустыня, и лишь здание аэровокзала — нечто вроде привокзального туалета в подмосковном Выхино образца 1982 года — разбавляло общую пустоту. Жара стояла такая, что воздух, казалось, колыхался и вибрировал — как при пожаре — и оттого невозможно было разобрать конца красной ковровой дорожки, выстеленной по случаю прилета зарубежных гостей хозяевами. Стараясь не подавать виду удрученности, Сергей Иванович окинул взглядом привезенную с собой делегацию и начал движение по прямой. Вскоре на конце дорожки показалась эфиопская встречающая делегация, в которой облачены в костюмы были только два человека из десяти. Остальные были разодеты как вожди туземных племен, сошедшие со страниц романов Фенимора Купера — головы их венчали причудливые перья, а из одежды присутствовали лишь копья да набедренные повязки.
Один из «индейцев», как мысленно окрестил встречающих Сергей Иванович, начал свою невнятную речь на незнакомом ему доселе языке.
— Утхиайййаааа… Замунгбда… Быарперейте…
Вступил переводчик:
— Вождь Армии освобождения Эритреи Мганга У IV приветствует своих долгожданных гостей из России на благодатной эритрейской земле.
Заговорил один из тех, что были в костюме. Если бы не жара, то Сергей Иванович непременно узнал бы в собеседнике президента Эфиопии.
— Итхуййааа… Закуккеле… Запандайо…
— Присоединяется к поздравлениям и почетный пожизненный президент Эфиопии Ахмад Бен Газиз Сабдель.