На базаре в Копейске случайно встретились Нина Афанасьева с подругой — женой Саши Петрова.
— Привет.
— Привет. Ну как у вас?
— Потихоньку.
— Растете?
— Не по дням, а по часам. Как ваш, Бырушка?
— Да уж бегает.
— Да ну?! Быстро! А у нас Жанка думает на работу выходить.
— А чего Мганга говорит?
— Говорит нормальное дело. У них в Эфиопии все бабы месяца через три уже чуть ли не к станку становятся.
— Да может оно и правильно! У нас тоже в СССР вспомни, не так разве было? И ничего — все здоровенькие были, все росли, все крепли да здоровели. Это сейчас уж слишком разбаловались все!
Нина с неодобрением смотрела на подругу. Та подмигивала ей — это означало, что разговор могут услышать, и потому говорить следует только политически благонадежные вещи. Нина намек поняла — наклонившись к уху приятельницы, она шепотом спросила:
— Чего там про Надю-то слышно?
— Да чего-чего… — так же, шепотом, отвечала подруга. — Расстреляли. Даже тело сюда не привезли, говорят, расстрелянных не положено на кладбищах хоронить.
— Ой батюшки… А как же?
— А как раньше врагов народа — в братской могиле. А домой только телеграмму похоронную: «приговор-де приведен в исполнение».
— Господи! А у ней хоть родня-то осталась?
— Да вроде мать старуха где-то в деревне!
— Ой ну ладно, ты звони, если что… Расходиться надо, а то заметят еще!
Перемигнувшись, подруги разбежались в разные стороны. И вовремя — дружинник эфиопского происхождения вскоре появился на рынке, строгим внешним видом внушая уважение к закону всем копейчанам.
Кармен купила шикарное платье — но смотреть на него раньше времени было нельзя, это была одинаково дурная примета что в России, что в Эфиопии. Зато уж не похвастаться обновкой никак не могла — поспешила в клуб «Уиллоу Крик», где сегодня вечером Закари и Шепаревич в компании Брюса Лонга и ее будущего мужа отмечали год со дня референдума. Когда она приехала, все были уже в порядочном угаре, и она стала невольной свидетельницей разговора между ними.
— Ради красного словца, как говорится, не пожалеем и отца… — вещал Шепаревич, не обращая никакого внимания на появившуюся за столом дочь Закари.
— Так значит это все — белиберда? — удивленно спрашивал Лонг.
— А ты как думал? Ну кому в голову придет, что Пушкин был эфиопом? — еврей расхохотался противным, затяжным смехом.
— А кем же он был?
— Ну если твоего прадедушку зовут Абрам Петрович, а дедушку — Осип Абрамович, значит, ты кто?
— Еврей.
— Ну вот. Я вот к примеру и не скрываю, что мой потомок — их приятель, этих Ганнибалов самых, Давид Гершалович Шепаревич. Он эту сказку о бырах и придумал, старый пройдоха. А потом она вроде как легенда передавалась из уст в уста… Абракадабра в общем. А я вспомнил про нее, когда вторую волну санкций ввели. Там уж выхода не было — надо было с валютой что-то делать.
— И целому народу голову задурили?
— А на что у нас целая академия наук создана? Им за что зарплату платят? Чтобы они в своих учебниках писали то, что нам надо. А им не привыкать — в СССР они только этим и занимались. И при Ельцине тоже. Так что…
— А в итоге-то, что в итоге? — Коля наконец набрался мужества и задал вопрос в лоб.
— А что в итоге? Кому от этого плохо? Тебе? Да если б не наша задумка, ты бы в жизни не женился на дочери вице-президента. Согласен?
— А как же народ?
— А что народ? Ему не привыкать в дерьме барахтаться. Да и потом ты не забывай — у нас демократия, они сами давно за все голосуют и все выбирают прямыми выборами!
— Но ведь обогащаешься от беспошлинной торговли ты один! — резко заявил Лонг.
— А что ты хочешь? Я, по-твоему, все это придумывал и такие бабки государственные на это отписывал, чтобы ты с каким-нибудь дядей Васей руки грел? Нет уж, дудки. Знаешь анекдот? Маленький сын приходит к генералу и спрашивает: «Пап, а я когда вырасту, кем буду?» Тот ему: «Военным будешь». Сынок: «А лейтенантом буду!» «Будешь» «А полковником?» «И полковником будешь» «А генералом?» «Тоже будешь» «А маршалом?» «Нет, сынок, у маршала свои дети есть». Понял?.. Эх… — внезапно Шепаревичу взгрустнулось.
— Чего ты?
— Да по Родине затосковал.
— По Россиюшке?
— Да иди ты. Я про Израиль, ой-вей… Скорей бы уехать уже, чтобы ни этих черных, ни тех плоских морд не видеть… Ой-вей…
— Слушай, — выпалил Лонг. — А ты не боишься, что я это все на страницах NYT опубликую?
— Тьфу, — отмахнулся чиновник. — Подумаешь! Что мне твоя капиталистическая газетенка? Кто ей поверит? Скажут, опять выдумываете, чтоб нашу политику очернить! Так что пиши что хочешь а я… бруууу, — с этими словами Шепаревич ломанулся в сторону ватерклозета, на ходу подавляя рвотные позывы.
Хмель сошел со всех участников вечернего разговора. Каждый из них почувствовал себя опустошенным, обманутым, преданным. Но как всегда — слово ничего не могло изменить в этой ситуации. Каждому вдруг захотелось встать и выйти — и только Коле захотелось прижать к себе сильнее свою невесту, потому что только он один не жалел о своем решении остаться здесь.