«Переизбирать, — произнес про себя Мисима. — Какая обреченность в этом слове… Так, будто воля народа уже предрешена, и ничего нельзя изменить… Эта приставка “пере”…»
— И че ты думаешь? Как голосовать будешь?
Мисима не ждал альтернативного ответа на вопрос. Скорее, он ждал реакции на такую его постановку.
— Ты дурак что ль?
— А что?
— Ну а кого? Тебя, что ли?..
— А почему бы и нет?!
— Да ты не повезешь.
— А ты за меня давай не базарь… Наливай лучше…
Беседа в таком ключе утомила Мисиму. «Истина в вине», напомнила память чьи-то одновременно и мудрые, и глупые слова, и оба ронина опрокинули свои стаканы.
Азэми пришла на звон посуды.
— Есть хотите? — утомленно улыбаясь, спросила она.
Нигицу закивал, а Мисима вновь подобострастно уставился на самую выдающуюся часть ее тела. Его большая длань вновь легла на грудь возлюбленной. Она томно улыбнулась ему и стала к плите.
Что-то зашкворчало в сковороде, заглушая спор двух ронинов о руководящих качествах одного из них. И слышны их голоса стали только когда уставшие вернулись они к разговору о высоком, а на столе появилась сковорода с картофелем, обжаренным в масле.
— Ты знаешь кто, Михалыч? — спросил Мисима, глубоко затягиваясь сигаретой.
— Кто? — Нигицу, хоть и ждал всякого от своего поэтически-возвышенного друга, все же не был готов к очередному его откровению.
— Ронин.
— Чего???
— Царь, предавшийся воле волн…
— Че это?
— А то. Живешь так себе, без цели, без расчету, без умысла всякого…
— Че это ты хочешь сказать?
— А то он хочет сказать, — отвечала за супруга влекомая им за стол Азэми, — что жениться тебе надо. Ты бы Ритку заново позвал…
— Это еще зачем?
— А затем, чтобы было кому дома ждать… Вот, посмотри как мы с Хираокой моим живем, душа в душу… — Азэми притянула мужа к себе и нежно поцеловала. Он особенно любил, когда она говорила ему нежно, душевно, называя по имени «Хираока ты мой»… По его настоящему имени, без этого глупого псевдонима Юкио Мисима, о принятии которого он уже и пожалел давно.
— Да уж… — брезгливо отвернулся от целующейся парочки Нигицу. — Достойный повод… — В его голосе сквозил скепсис и пренебрежение.
— Ты не прав, Михалыч, — парировал Мисима. — Мужик без бабы он что и баба без мужика, жить не должен…
— Ага… А ты мне лучше расскажи, полноценный ты наш, ты зачем заявление написал? Завтра собрание, рассматривать будут…
Флер взаимного очарования сошел с лица Мисимы и его спутницы.
— Ну написал… А чего?
— Ты бы чем херней маяться, в пастухи на полставки пошел… Председатель сказал пастухи нужны…
— Да чего туда идти, все равно четвертый месяц никому не платят…
— В том-то и дело, что никому. Будут деньги — заплатят. Сам же знаешь, как в колхозе зимой — не сеем и не пашем…
— …А валяем дурака, с колокольни фуем машем, разгоняем облака… Надоело так жить! — Мисима ударил кулаком по столу. — Надоело быть ронином, и предаваться воле волн…
— Совсем крыша поехала, — поднимая очередной кубок, произнес Нигицу.
Вечером следующего дня Мисима появился на пороге дома, сияя от счастья. Азэми словно бы передалось его настроение, и она спросила:
— Как все прошло?
— Прекрасно. Я обвел их вокруг пальца.
— Но как?
— Я говорю: увольняюсь, потому что нет зарплаты. А они меня на должность старшего механизатора с еще более высоким окладом! Ишь, как я их…
Задумчивость Азэми граничила только с ее печалью…
Однажды Мисима пошел в баню. «Славное омовение, — рассуждал он мысленно, — является первым шагом на пути к очищению мыслей от скверны…» А ему в этот день очищение было просто жизненно необходимо. Скверным было послание даймё — председателя, ежегодно напутствовавшее верных самураев. Не обещало оно злата и серебра верным подданным феодала, отчего последние пришли в печаль и многие даже пытались утопить ее в саке. Не таков был Мисима — благость и воздержание овладели и карманом, и членами его, и отправился он в горячую и влажную парную.
Завернутый в юката, пришел Мисима в баню. Ронины его были в основном нагишом. Что не могло не броситься ему в глаза.
— Отчего не прикрываете члены свои? — резонно возмутился Мисима.
— Чего??? — задал наводящий вопрос старший из присутствовавших, Оаке-сан.
— Чего, говорю, гей-парад тут устроили?
— Ты кого сейчас геем назвал?
Недовольство ронинов, также пришедших сюда после встречи с дайме, было вполне очевидным. Но Мисима не желал сдавать своих позиций.
— Да тебя. Что ты, ходит тут, сверкает… Смотри, влетит тебе, булочки-то гореть будут…
Юмор всегда был отличительной чертой Мисимы. И сейчас ему удалось снять напряжение, воцарившееся среди присутствующих. Осмеяли храбрые ронины Оаке-сана и стали слушать славные рассказы Мисимы о его службе в армии.
— …Ну я тебе говорю! — (он любил использовать эту присказку в качестве своеобразного свидетельства достоверности того, о чем он говорил) — Значит, у нас два офицера. Напились в хламину. Среди бела дня. И лезут значит по отвесной стене комендатуры на канатах прямо к себе в кабинеты…
— А по лестнице нельзя? — не унимался разразившийся неуместным критицизмом Оаке-сан, жаждавший мести за осмеяние.