Такой же ранней осенью 2006-го — в первом семестре второго курса факультета теории кино в университете Саутгемптона — на одном из первых занятий по творческому письму Норин Джойс, как и все слушатели этого предмета, получила задание: написать страницу сценария комедии. Позже эти короткие отрывки разыгрывали в классе, обсуждали сильные и слабые стороны, согласно полученной критике эти страницы переписывали и заново ставили. И так несколько занятий кряду, оттачивая понимание того, что преподаватель, — Норин помнила его удивительно детально — невысокий мужчина средних лет с мягким голосом, в неизменных вязаных кардиганах и с манжетами, на какой-то архаичный манер запятнанными чернилами, называл основным принципом кинематографа — качественное развлечение.
Эта одна страница, написанная Джойс в сентябре 2006-го, к получению диплома бакалавра летом 2008-го превратилась в пятьдесят старательно отредактированных страниц. В Лос-Анджелесе в 2008-м и ещё относительно не занятом на съемках 2009-м эта стопка долгими бессонными ночами пополнилась на ещё два десятка листов. С тех пор Норин крайне редко возвращалась к сценарию. Иногда она перечитывала его и что-то вычеркивала, иногда отменяла раньше внесенные исправления, но не садилась за написание недостающей концовки. Вся эта пылящаяся бумага — за исключением представленной в университете страницы — не видела света, и до этой зимы Норин не решалась никому её показывать. А затем одним слякотным вечером, вернувшись с балкона с перекура, внеся с собой в комнату облако сильной сигаретной горечи и непонятно откуда взявшееся воодушевление, она повернулась к Тому и спросила:
— У тебя найдется время прочитать мой сценарий?
Хиддлстон поднял на неё удивленный взгляд, закрыл лэптоп, за которым работал, и немного сбивчиво ответил:
— Для меня… это было бы огромной честью. Я с большим удовольствием.
Она ушла в спальню, впервые за год или полтора открыла нижний ящик своей прикроватной тумбы и достала оттуда увесистую пачку бумаги с загнувшимися уголками на некоторых страницах и встречающимися в тексте карандашными росчерками правок. Норин отдала сценарий Тому, уселась прямо перед ним на полу и весь долгий час, пока он читал, внимательно за ним наблюдала. Она жадно всматривалась в его лицо, когда он хмурился или вскидывал брови, когда подпирал рукой подбородок, укладывал вдоль губ палец, улыбался, кивал, хмыкал и смеялся. Норин знала свой текст наизусть, она могла бы наощупь с закрытыми глазами найти любое отдельное слово, и она забывала дышать от восторга, когда Хиддлстон взрывался смехом именно там, где она умышленно хотела вызвать такую реакцию. Где-то на половине сценария он расхохотался так, что на глазах у него проступили слёзы, ему пришлось снять очки и утереться.
— Ну, Джойс… — протянул он, всхлипнув, и поднялся с дивана. — Мне нужна чашка горячего чая. Ты будешь?
Она молча покачала головой. Была слишком взволнованной, чтобы говорить, взбудораженной такой своей непривычной смелостью вынести сокровенное на чужой суд, окрыленной такой реакцией Тома. Пока он набирал воду в чайник и ждал, когда тот закипит, пока отмерял чайной ложкой сахар, перемешивал его и, постукивая ложкой по ободку, стряхивал горячие капли, Норин всё так же неподвижно сидела на полу. Ей хотелось в туалет и покурить, но что-то держало на месте — словно страх, что одним неосторожным шевелением она разрушит всю уютную магию этого момента. В углу мягко светил торшер, за стеклом барабанной дробью стучался дождь, от заваренного Томом чая исходил мягкий молочно-терпкий аромат. Он вернулся к дивану, сел, для удобства подернув на бедрах джинсы, подхватил с журнального столика, служащего перманентой свалкой для её наград и его оставленных у неё книг, свои очки в темной оправе и развернул сценарий. Когда он, посмеиваясь, дочитал, Джойс едва чувствовала свои онемевшие ноги, но всё ещё боялась пошевелиться. Он поднял на неё взгляд, с минуту, доводя её до окончательного исступления, молча с улыбкой её рассматривал.
— Что именно ты хочешь от меня услышать? — наконец заговорил он. Сценарий, всё ещё развернутый на последней странице, лежал на обтянутом потертыми джинсами остром колене Тома, в руке он держал давно опустошенную чашку.
— Абсолютно всё, что ты хочешь мне по этому поводу сказать. И честно.
Хиддлстон изогнул бровь и растянул губы в невнятной гримасе, затем ответил:
— Во-первых, я хочу тебе сказать, что это нужно дописать, Норин. Потому что ты должна это снять. Черт, да это же… Это так злободневно, так тонко и колко, так глубинно и так понятно. Здесь такой психологизм, такая многослойность проблематики, такая выпуклость и разнообразность персонажей, такой…
— А знаешь, — перебила его Джойс, когда он запнулся в поисках подходящих слов. — Мне кажется, ты мог бы сыграть…
— Джулиуса Чепмена? — договорил вместо неё Том, и они широко улыбнулись схожести их видения.
