К Академии кинематографического искусства и наук и выдаваемым ею наградам Том относился неоднозначно. Он считал её максимально далекой от беспристрастности, зацикленной на определенных жанрах и стилях, подверженной давлению, субъективной, несправедливой, а порой даже жестокой. «Оскар» не являлся для Тома мерилом талантливости актёра или гениальности фильма, хоть он и следил за тем, кто был номинирован и кто побеждал, знакомился с представленными к премии работами; но в то же время он считал его материальным символом выдаваемого актёрам и создателям фильмов кредита голливудского доверия, гарантией востребованности в индустрии на какой-то непродолжительный отрезок времени, пока память о полученном «Оскаре» оставалась свежей в головах руководителей киностудий и зрителей. Сам Том никогда не был ни номинирован, ни даже приглашен посетить церемонию, редко видел её трансляции, предпочитая узнавать её итоги в сводке утренних новостей, и это был первый раз в его жизни, когда он целенаправленно хотел посмотреть. На этом награждении присутствовала Норин Джойс, и каждый раз, когда фокус камеры соскальзывал со сцены и устремлялся в заполненный зал театра «Долби», Том жадно прикипал взглядом к изображению, пытаясь среди присутствующих рассмотреть Норин.
Они вместе смотрели «Сестру». В конце декабря им обоим повезло получить по несколько свободных дней, чтобы отметить Рождество с семьями в Англии, и тогда они попали на один из последних показов драмы в лондонском кинотеатре. Зал был почти пустой, основная масса в соседнем зале смотрели рождественскую комедию. Том отчетливо помнил, как поначалу ему было неловко сидеть рядом с Норин, пока она же на экране играла другого человека. Первые минуты фильма он провёл, собравшись и напрягая каждую мышцу в теле, сохраняя выражение лица каменным и опасаясь проявления своей реакции — какой бы она ни оказалась, он боялся, что заденет или обидит Джойс, воспримет что-то не так, поймет неправильно, иначе, нежели она пыталась это сказать. Но затем история его поглотила. Спустя первый час сеанса он обнаружил себя нервно подавшимся вперед, упершимся локтями в спинку впереди стоящего кресла и закрывающего рот ладонью. Он почти забыл о присутствии Норин в соседнем кресле и растворялся в Норин на экране, отвергнутой родителями, предпочитающими правила церкви счастью собственной дочери, раздавленной, напуганной, испытывающей сильную ненависть, но боящуюся направить её наружу, в угнетающую её обстановку, и вместо того трансформирующую её в отвращение к самой себе, к своей природе. Его утягивало в смертоносный водоворот разочарования и отчаяния, его сдавливало между слепой строгостью организации и оттого непреодолимой личной трагедией, его придавливало бессилием. Когда фильм закончился, и по черному экрану снизу вверх поползли титры, Том зацепился взглядом за имя Норин Джойс и не отпускал его, пока оно не исчезло, затем повернулся к ней и не смог ничего сказать. Хиддлстон слишком много знал о фильмах и оттого редко мог в них по-настоящему, отвлеченно окунуться. Но в «Сестре» он утонул.
И теперь отчаянно желал победы Норин. Том не верил, что фильм окажется номинирован хотя бы в одной из категорий, — подобного рода фильмы оказывались упомянутыми на церемониях «Оскар» только если были иностранными — но как никогда прежде был рад ошибочности своего мнения. Тому казалось, что Академии не хватит смелости вручить статуэтку за роль лесбиянки, открыто — пусть и безуспешно — выступившей против системы, но он искренне болел за Джойс.
На сцене театра «Долби» появился Эдди Редмэйн. У него в руках был плотный золотистый конверт, а за его спиной появились кадры из фильмов, номинированных на «Лучшую женскую роль». Норин была первой, камера зацепила её изображение отдельно от других, когда Эдди заговорил:
— Вот пять талантливейших актрис, воплотивших на киноэкранах удивительных, вдохновляющих, сильных женщин. Молодая замужняя девушка, которая вопреки запретам осмеливается бороться за свою гомосексуальную любовь…
