Том отложил вилку, промокнул губы салфеткой — на ней отпечатались влажные темные следы налипшей и смешавшейся с потом пыли — и поднял взгляд. Ему было сложно не визуализировать Редмэйна долговязым нескладным подростком в не по размеру широком в плечах фраке и косо завязанным галстуком-бабочкой. Сейчас тот называл номинанток в безупречно подогнанном костюме, взрослый, но всё ещё отчетливо хранящий тот ребяческий задор и смущенность, которые Том помнил со школы. Они были подростками, плохо друг друга знали, их классы не пересекались и единственным местом встречи оказывался школьный театр. Хиддлстон помнил, как сидел в пустом зрительном зале на крайнем кресле заднего ряда и подглядывал за репетицией постановки, в которой Редмэйн играл главную роль. Том восхищался и завидовал — иногда по-доброму, иногда по-черному — его таланту, славе и очарованию; его популярности у преподавателей, его успешности в театре и его будущему, которое уже тогда, в школе, виделось светлым. И вот Эдди, прошлогодний лауреат премии, снова номинированный и удостоенный чести наградить лучшую актрису, стоял перед камерами и несколькими сотнями лучших представителей кинематографа, а Том, уставший и грязный, немного разочаровавшийся в собственной роли и всём «Конге», сидел в ресторане где-то в австралийской глуши и боролся с тошнотой. Годы шли, ничего не менялось.
Его размышления прервал короткий ролик — показывали крохотные отрывки из фильмов номинанток. Первой снова была Норин, она стояла перед мужем своей героини и с вызовом смотрела ему в лицо, во взгляде вращалось что-то тяжелее, непобедимее, страшнее злости и обиды.
— Не говори мне, что тебе жаль, — процедила она сквозь зубы. — Тебе не жаль. Тебе не понять, каково мне, и хватит повторять, что ты понимаешь. Это не так!
Её голос сорвался, а в глазах блеснула влага отчаяния.
— Ты не поймешь, — почти шепотом повторила она. — Я — зло, которым пастор по воскресеньям пугает прихожан, я — воплощение вашего дьявола, я — порок в вашей праведности. А ты… ты всего лишь несчастный бедный мальчик, на чью покорную душу Господь послал тяжкие испытания такой женой, как я. Ты закован в браке со мной, и кем бы церковь меня не считала, нас не разведут, но я… я помогу тебе. Я тебя освобожу. Потому что я тебя понимаю.
С нижнего века сорвалась крохотная капля боли и слезой покатилась по щеке.
— Что это значит? — с тревогой отозвался мужчина, но его голос постепенно затих, ролик закончился, а камера в зале повернулась к Норин Джойс. Она смущенно улыбнулась и, покосившись на сидящую рядом сестру, смущенно опустила голову.
Она выглядела великолепно. Открытое светлое лицо, словно не накрашенное, но такое удивительно детальное, ярче, чем обычно. Янтарные глаза, бледные губы, медные волосы подняты наверх и заплетены в широкую растрепанную косу, обернутую вокруг её головы вроде ленивой короны. Длинная бледная шея, выступающие тонкие ключицы, острые плечи. Том поймал себя на том, что затаил дыхание.
— Ставки ещё принимают? — прозвучало над его головой, и он обернулся. Сэмюель Л Джексон в своей повседневной одежде — сегодня его не снимали — и с тарелкой в руке обошел стол, за котором сидел Хиддлстон, выдвинул стул и сел напротив.
Том улыбнулся.
— Последний шанс, — ответил он. — На кого ставите?
— На ту белокурую ирландку, никак не могу правильно произнести её имя…
— Сирша Ронан? — подсказал Том. Сэмюель кивнул.
— Она самая. А твой фаворит?
— Норин Джойс.
— Да… как-то я её встречал, замечательная девочка.
Том кивнул, сосредоточено и нетерпеливо вглядываясь в экран. Он вслушивался, в страхе не разобрать имени, когда Редмэйн откроет конверт. Л Джексон, со скрипом вилкой отковыривая кусок от пудинга, коротко спросил:
— Твоя?
Это застало Хиддлстона врасплох, он растеряно открыл рот, ещё не понимая, что хочет ответить, и не до конца уверенный, что правильно понял вопрос, затем смущенно потер подбородок и ответил:
— Не совсем.
Она была его — его подругой, его вдохновением, его пониманием, успокоением, радостью, пьяными выходками и поздними долгими прогулками, — но Сэмюель спрашивал не об этом.
— Не совсем ещё или не совсем уже? — не унимался тот, а тем временем в Лос-Анджелесе закончили представлять номинанток. Каждый в ресторане отвлекся от еды и повернулся к экрану.
— Просто не совсем, — ответил Том и поднялся из-за стола. Его толкнуло нежелание продолжать эту беседу и волнение. Эдди Редмэйн опустил взгляд на конверт в собственной руке и, поддев его край, произнес в микрофон:
— И «Оскар» за «Лучшую женскую роль» получает…
Том зажмурился.
— …Норин Джойс за фильм «Сестра»!
Зал театра «Долби» взорвался аплодисментами и заполнился мелодичным переливом инструментальной музыки, зал отельного ресторана снова застучал посудой и загудел приглушенными голосами, поверх которых пронзительно и громко раздалось несдержанное:
— Да! Да-да-да!
