Команда и актёры прибывали в Индию несколько дней, Норин прилетела одной из последних этим утром. Она позволила себе неделю уединенного тихого отдыха, лишенного телефона, Интернета, прессы и каких-либо забот. Она избавила себя от компании, хоть сестра упрямо набивалась ехать вместе с ней, и в блаженной тишине одиночества приходила в себя. Последний год выдался непростым. Роли вобрали в себя всю её энергию, оставив самой Норин лишь полую скорлупу эмоциональной уравновешенности и ментальной стабильности, безжалостно продырявленную Марком Манкузо и несколькими незначительными поодиночке, но критическими в своей общей массе конфликтами и недоразумениями с коллегами, журналистами, фанатами и просто случайными бортпроводницами и консультантами в магазинах. Джойс оказалась у крайнего предела, за которым её ждали нервный срыв и депрессия. А потому забронировала себе номер на мексиканском побережье.
Ей нужно было собраться воедино, перестать трусливо бежать от своих тревог, найти в себе смелость прислушаться к себе. Лёжа на мягком белом песке пустынного дорогого пляжа в Сан Хосе дель Кабо, она заглянула прямо в своё одиночество и обнаружила, что в нём не было ничего страшного. Напротив, в нём была свобода действовать и чувствовать так, как ей самой было угодно, не оглядываясь на чужие мнения, не подстраиваясь под чужие прихоти, не создавая иллюзий. Она приближалась к своему тридцатилетию и только сейчас начинала знакомиться с собой. Ей открывалось то, что всегда было глубоко внутри, но не находило выхода: она не любила устриц, любила джаз, ей претил удушливый запах конных бегов, но нравился солёный аромат океана, её мутило на борту яхты и укачивало на мягком заднем сидении Мерседеса, она любила ездить на велосипеде или на переднем пассажирском сидении, забравшись туда вместе с ногами и обняв колени. И во всём этом не было ничего преступного. Такой она была на самом деле, и те, кого это не устраивало, не заслуживали места в её жизни. Они засоряли, занимали собой пространство, которое могло достаться тем, кто любил её искренне со спутанными волосами, в пыльных джинсах, грустной, пьяной и отпускающей грязные шутки, а не только в летящих тонких платьях, с широкой голливудской улыбкой на лице и с правильной вилкой для поддевания устриц из раковин в руке.
— Да, но сама концепция… сама конструкция этого… — Пауль Боариу щелкнул пальцами в поисках нужного слова, и Норин посмотрела на него. Она отвлеклась и потеряла нить их разговора. Режиссёр сам подошел к ней, когда она раскуривала сигарету и рассматривала город под собственными ногами, щурясь от ползущего в глаза дыма и отчаянно желая сбежать от резонирующего в её внутренностях грохота музыки. Он завёл беседу неловко, теряясь, забывая слова и роняя мысли посередине предложения. Норин не могла понять, обычная ли это манера общения Пауля, или он пьян, или смущается самой Джойс, но довольно быстро устала от его пауз и заиканий. Она не хотела проявлять себя невежливой или надменной, а потому продолжала вполуха слушать, закуривая вторую сигарету и погружаясь в себя.
— …Этого наслоения ведь использовалась не так… не так широко… не так часто и…
Норин переступила с ноги на ногу. Ей хотелось сесть или разуться, свод стопы тянуло от усталости. Весь день она провела на каблуках, ведь прежде, чем отправиться в ресторан — куда обязательным был установлен коктейльный дресс-код — представители «Удайя Пикчерз» провели долгую экскурсию по городу, его локациям, где будут проходить съемки, знаковым местам и по наполовину готовым декорациям в нескольких павильонах киностудии. За последнюю неделю привыкшая ходить только босиком Норин мечтала лишь о том, чтобы добраться в снятую для съемочной команды виллу, набрать в ванну холодной воды и опустить туда ноги.
На её спину легло мягкое прикосновение, и рядом оказался Том Хиддлстон. В белоснежной рубашке с расстегнутым воротом и подвернутыми рукавами, сзади немного выбившейся из-под пояса черных брюк, с покрасневшими ушами — верным признаком нетрезвости — и с двумя бокалами в руках. В одном в мутной белесой жидкости плавали кубики льда, а на краю повисла зеленая долька лайма, в другом в прозрачном вязком напитке утонула оливка.
— Простите, — выдохнул Том, встревая в беседу и поворачиваясь к Норин. — Юная мисс, Вам Маргариту или Сухой мартини?
— Ну ты же знаешь, что Маргариту, — ответила с улыбкой Джойс и подхватила протянутый бокал. — Спасибо!
Том подмигнул ей и обернулся к режиссёру:
— Пауль, хотите мартини или Вам принести что-то другое?
Боариу задумчиво заглянул в предложенный ему коктейль и покачал головой.
— Я… благодарю, я, пожалуй… сам что-то… Спасибо. Извините.
Его голова пошевелилась в преддверии невнятного кивка или поклона и он торопливо отошёл. Хиддлстон проследил за ним глазами, пока режиссёр неодинаковыми, спотыкающимися шагами направлялся к бару, а затем его затуманенный взгляд скользнул на Норин. Он убрал руку с её спины и, заняв место Боариу, стал напротив.
— Кажется, я его спугнул, — заключил он, задумчиво облизывая губы.
