Рино кивнул.
— Можно задать вам несколько вопросов?
— О чем? — ответила женщина, явно не испытывая желания общаться.
Рино взглянул на вторую женщину, которой, похоже, было неловко от поведения старухи.
— О вашем сыне… пропавшем много лет назад.
— Пошел вон, гаденыш! — Старуха ударила рукой по столу. Чайная ложка, лежавшая в яичной скорлупке, подпрыгнула.
— Гюнлауг… — Мягкое вмешательство второй женщины не помогло, и мать Утне выдала следующую порцию ругательств. Переведя дыхание, она добавила, поясняя:
— Вы все гаденыши. И ты тоже.
— Мне просто нужно задать вам пару вопросов.
Гюнлауг Утне сидела с отсутствующим выражением лица, а голова и верхняя часть туловища медленно покачивались.
— Нужно поговорить с полицейским, понимаешь? —
Вторая женщина постаралась вразумить старуху.
— Это они лишили жизни моего Ярле, эти свиньи… Пошел вон! Слышишь ты? — Она раскрошила пальцами яичную скорлупу. — Заточить в тюрьму невинного мальчика, это вы можете… Ярле заботился о своей матери так, как это должен делать сын. А вы копались в его вещах и выдвинули свои извращенные обвинения… А яйцо, кстати, сухое и переваренное! — Она бросила скорлупу на стол и добавила голосом, в котором слышались подавленные рыдания: — Я постоянно твержу об этом. Семь минут. И что, ты думаешь, у них получается? Если яйцо варят до захода солнца, прежде чем подать к столу, вот так вот и будет. На вкус полное дерьмо, дерьмо, дерьмо!
— Я просто хотел узнать, когда вы его видели в последний раз. — Рино понимал, что поведение старухи вряд ли объяснялось только тоской по сыну и скверным характером. Очевидно, реальность и иллюзии в ее голове сплетались в причудливый клубок.
Какое-то время она сидела, наклонив голову, а потом медленно повернулась к Рино:
— Думаешь, ты очень важный человек? Но знаешь, кто ты на самом деле? — Старуха предостерегающе подняла палец вверх. — Гаденыш!
— Гюнлауг! — Вторая женщина, как бы извиняясь, посмотрела на Рино.
— Я понимаю, что вы не любите полицию, но мне нужна ваша помощь.
Гюнлауг продолжала перебирать яичную скорлупу, бормоча себе под нос все, что она думает о блюстителях закона.
— Можно вас на пару слов? — вторая женщина кивком указала Рино на дверь. — Я ее помощница, — пояснила она, выходя в коридор. — Простите за такое поведение. Она уже довольно давно не в себе.
— Я думал, она понемногу успокоится.
— После того, как выпустит из себя весь яд и желчь, боюсь, она ускользнет в свой мир.
— Я постараюсь быть максимально деликатным, но похищена девочка, и у нас мало времени.
Женщина зажала ладонью рот.
— О господи, так речь о той бедной девочке. Но Ярле… Ярле ведь умер.
— Вы его знали?
Женщина покачала головой.
— Гюнлауг постоянно о нем говорит — что его посадили в тюрьму за то, чего он не совершал, и что вы… ну, полиция… лишили его жизни.
— Она думает, ее сын умер?
— А разве нет?
Рино глубоко вздохнул.
— Скорее всего.
Женщина снова покачала головой.
— Гюнлауг будет настаивать на своем. Что Ярле умер и что в этом виновата полиция.
Это изначально был выстрел вслепую. А теперь даже и не выстрел. Единственное, чем в состоянии поделиться мать Утне, — это многолетняя ненависть к людям в полицейской форме.
— Она жила надеждой на его возвращение.
— Как это?
— Его комната. Это святыня. Она никого туда не пускает. Конечно, я заходила, чтобы вытереть пыль, но она об этом не знает.
— Покажете мне комнату?
Женщина бросила взгляд на кухонную дверь.
— Только тихо.
Она сняла сандалии и на цыпочках поднялась по лестнице на второй этаж. Она явно побаивалась старуху. Рино последовал за ней в темный коридор и остановился возле одной из дверей, женщина беззвучно открыла ее.
— Я скажу, что вы уехали, — прошептала она и добавила: — Но поторопитесь.
— Пять минут.
— Не больше.
Она включила свет в комнате и поспешила вниз.
Комната напомнила ему студенческое общежитие. Кровать, письменный стол и пара книжных полок. Никаких картинок на стенах, но более яркие в некоторых местах обои намекали на то, что раньше там висели плакаты. Рино знал о Ярле Утне только то, что прочитал в документах по делу, но тот, кто живет с матерью до двадцати пяти лет и удовлетворяет страсть, насилуя маленьких девочек, — определенно ущербный безумец.
Какие у них были отношения? У матери с сыном. Как она отреагировала на приговор? Ярле Утне отрицал свою причастность как к похищениям, так и к нападению, за которое был осужден. Как это переживает мать? Чувствует ли она свою вину, пытаясь понять, что именно упустила в воспитании ребенка? Что-то говорило ему о том, что мать поступает так же, как сын, — все отрицает, сохраняя в своих глазах образ невинной жертвы системы.
