На Никона надели простой клобук, снятый с греческого монаха, но архирейского посоха и мантии не взяли. Никон вышел на площадь, она была сплошь заполнена людьми. Садясь в сани, он промолвил сам себе с печалью: «Никон! Отчего все это тебе приключилось? Не говори правды, не теряй дружбы! Если бы ты уготовлял богатые трапезы и потрафлял властям, то оставался бы по-прежнему в милости…»
Сани тронулись, окруженные стрельцами, они едва пропихивались сквозь народ. Позади саней шел спасо-ярославский архимандрит Сергий, и когда Никон начинал что-нибудь говорить в толпу, он кричал: «Молчи, Никон!»
Никон обратился к эконому Воскресенского монастыря:
«Скажи Сергию, что если он имеет власть, то пусть придет и зажмет мне рот». Эконом исполнил поручение, назвав Никона святейшим патриархом. «Как ты смеешь, – закричал Сергий, – называть патриархом простого чернеца!» В ответ из толпы раздался голос: «Что ты кричишь! Имя патриаршеское дано свыше, а не от тебя, гордого!» Смельчака тут же схватили и отвели на правеж.
Никон ночевал на земском дворе. На другой день назначен был выезд. Царь прислал Никону серебра и шубу в дорогу. Никон не принял даров. Царь просил благословения себе и всему семейству. Никон благословения не дал.
Время до отъезда он провел в молитве, чтении Толкований Иоанна Златоуста на послание апостола Павла и беседах с близкими. Боящиеся народного возмущения, власти нарочно пустили слух, что низложенного святителя повезут через Спасские ворота на Сретенку. Толпа хлынула в Китай-город. Тогда отряд стрельцов в 200 человек быстро вывез Никона через Арбатские ворота на Каменный мост. У Земляного города усиленная охрана сменилась вахтою в пятьдесят человек под командой полковника Аггея Шепелева, и Никона помчали в Ферапонтов монастырь на Белоозеро, где и назначено было ему место заточения. С Никоном добровольно поехали в ссылку иеромонахи Памва, Варлаам, который стал духовником Никона, иеродиаконы Маркелл и Мардарий, монахи Виссарион и Флавиан…»
<p>Глава седьмая </p>Смутителя, первого врага церкви, шиша антихристова наконец-то столкнули с патриаршьей стулки, и сколько радости было в стане ревнителей древлего благочестия; де, образумился, опамятовался свет-царь, пришел в чувство и неумолимой рукою искоренил заразу, что глубоко угнездилась в самое сердце. И не догадывались миленькие, что коли самого патриарха из Москвы потащили в юзы, то по их-то священническим мясам пройдутся немилостиво не только батожьем и кнутом, но и каленым железом… Суров был ваш батько? – да; но стерег церковный порядок в приходе, не давал разгуляться бесчинникам и не только судил по греху, но и скоро прощал, коли видел глубокое раскаяние беспутного елдыги; и тогда всяко мирволил ему и подавал милостей из богатой горсти, не скупясь одарял из своих щедрот. Отца не стало-о-о, миленькие мои! кто Домостроя всякую букву блюл и не давал разбрестись деткам по Руси потерянным стадом…
