– Вижу, лучше бы мне навсегда замолчать, ибо каждое слово становится мне в корысть, как злоимцу и схитнику. Только об одном прошу напоследок: не донимайте близких мне, оставьте во спокое. Можно ли казнить лишь за то, что они любят меня?.. Вот Никиту Зюзина, боярина, казнив, изгнали из своего дому, а жена его померла с того горя… Которые люди за меня доброе слово молвят иль какие письма объявят – и тех в заточение сослали и мукам предали… Подьякон Никита умер в оковах, поп Сысой погублен, строитель Аарон сослан в Соловки. И ближнего мне служку Иоанна Шушеру схватили от меня и заточили в юзы…
И тут царь снова прервал Никона, обращаясь к собору:
– Зюзин достоин был за свое дело смертной казни, потому что призвал Никона в Москву без моего повеления и учинил многую смуту. А жена его умерла от Никона, потому что он выдал мужа ее, показав письмо. А подьякон Никита ездил от Никона к Зюзину с ссорными письмами, сидел за караулом и умер своей смертью от болезни. Сысой – ведомый вор и ссорщик – сослан за многие плутовства. Аарон говорил про меня непристойные слова и за то сослан… Малый Шушера взят за то, что в девятилетнее время носил к Никону всякие вздорные вести и чинил многую ссору…
– Бог тебе судья, государь, – ответил Никон, нимало не смутясь от царских речей; все упреки соскальзывали с него как с гуся вода, не уязвляя души. Внешне он и бровью не повел, такой истукан. Но грудь выскваживало горьковатым студливым ветром, отчего она остыла, закаменела, стала неотзывчивой и для добрых, разумных слов. Но и судили-то Никона, правду сказать, не за дела усердные во славу церкви, кои никак нельзя бы похулить и похерить, ибо столько монастырской гобины, земель, казны и щедрот принакопил Никон за годы великого властительства, столько Божьих храмов выставил вновь по русийским холмушкам; но цеплялись, коварные, за всякую житейскую мелочь, от которой не загорожен и самый-то праведник, взявшийся за многотрудное водительство паствы. И такие вот неправды, такие многие поклепы куда больнее для сердца, чем иные кары; тут невольно голова от кручины кругом пойдет и ум защемит от мстительности.
– Ты, государь, со мною волен всяко поступать. Я направлюсь туда, куда укажешь… Но вот вы, самозванцы из чужих земель, прежде чем судить неправедно русского патриарха, оглянитесь на образ Спасителя нашего, на его карающую десницу, – переметнулся Никон на вселенских патриархов, увидев в них все зло себе. – Ты, Макарий, шибко широк здесь, в государевом рукаве, да ведь скорее меня угодишь ко Христу на лютый правеж…
– Отымите… отымите крест от бешаного! Безумец… Подпал к бесу под пазуху, и уже не исправить! – не сдержавшись, вскричал Макарий Антиохийский по-русски, но тут же поправился, перешел на греческий: – Написано: по нужде и дьявол исповедует истину, а Никон, безумец, истины не исповедует. Не хуже ли он самого диавола?
– Чтобы тебе так обезуметь, несчастный…
Патриархи посовещались меж собою и объявили приговор:
– Отселе не будешь патриархом, но будешь яко простой монах!
