Валлийские разведчики перехватили его вскоре после того, как он оставил Шрусбери. Признав в нем коробейника и торговца новостями, они взяли его в плен, отвели к Бледдину и заставили рассказать все, что он знал о состоянии стен и рвов, о том, насколько хорошо укреплен замок, о настроениях среди армии, численности гарнизона, о том, сколько людей граф Гуго забрал с собой; он выболтал имена всех дворян, которые остались в городе и все еще поддерживали ФитцОсборна. Он не помнил, как долго его допрашивали, но в какой-то момент проговорился, что Роберт Мале вместе со мной собирается на следующий день уехать в Эофервик. Вот почему Бледдин следил за нами, и вот каким образом я очутился здесь.
— Простите меня, милорд! — снова всхлипнул англичанин. — Они все били и били меня, пока мне уже нечего было сказать им. Я не хотел, чтобы так получилось. Это все моя вина, моя вина.
Пока он плакал, я сидел молча с закрытыми глазами и чувствовал, как парализующий холод распространяется по всему моему телу, проникая до мозга костей. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы оправдались мои первоначальные подозрения, и виноват был один Беренгар. Одно дело быть преданным ненавистным соперником, но проглотить новость, что пострадал из-за человека, которого считал своим другом, было гораздо сложнее. Наверное, было бы проще дать волю гневу, проклясть англичанина и заявить, что он не должен был выдавать мой секрет. Но что толку? Что сделано, то сделано, ничего уже не изменишь. Мы сидели здесь, в этой гнилой яме, и мне полезнее было бы подумать о том, как отсюда сбежать. Все остальное не имело значения. В противном случае, мне придется отдать мою судьбу в руки человека, которого я когда-то поклялся убить. Того самого, который убил моего господина, и чье лицо преследовало меня в ночных кошмарах почти год. У меня не было ни малейшего желания встречаться с ним без меча в руках.
Честно говоря, я не мог ни в чем обвинить Бартвалда. Для спасения своей жизни человек может сказать и сделать что угодно, и я уже догадывался, какие страдания ему пришлось перенести. Ни разу за то короткое время, что я знал его, он не продал задешево ни свой товар, ни свое знание. Им пришлось хорошо потрудиться, чтобы выбить из него так много.
Я не знал, как скоро мы смогли заговорить снова. Возможно, прошел час, возможно, больше.
В конце концов именно Бартвалд нарушил молчание.
— Если бы только я не отдал вам этот ковчежец. Может быть, тогда святой продолжал бы хранить меня, и ничего этого не случилось бы. — Он издал хриплый смех, который быстро перешел в стон. — Он все еще у вас, милорд?
— Они его забрали, — сказал я с горечью. — Теперь его носит Бледдин. Мне Игнатий так и не помог. Где он был, когда я больше всего нуждался в защите?
Разносчик затих на мгновение, а потом произнес:
— Теперь я могу вам признаться, милорд. Наверное, я должен был сказать раньше, но мне было стыдно.
— Что сказать?
— О моем другом грехе. Никакой это не святой Игнатий. Я продал вам свиную косточку, так что вас защищал не святой, а старая хрюшка. Теперь Господь наказывает меня за этот проступок.
Свиная кость. Я давно подозревал нечто подобное, но предпочитал верить в ложь. Вот такой дурак я был. И все же, сидя в темноте и сырости, дыша гнилой вонью, я рассмеялся.
Через некоторое время, нащупывая путь ногами, я нашел участок пола рядом с одной из стен, там было немного суше и достаточно места, чтобы лечь. Там я заснул, или попытался, по крайней мере. Каждый раз, когда Бартвалд заходился в кашле, я просыпался, и с каждым разом он кашлял все надрывнее.
Наконец усталость сморила меня, я провалился в глубокий сон и снова очутился в монастыре под Динаном, где провел годы юности и откуда в конце концов сбежал. Я видел густой туман, он клубился повсюду, придавая деревьям и стенам какой-то призрачный вид. Древний дуб исчез, стены казались выше и неприступнее, под темными сводами церкви колебались черные тени, но подойдя ближе, я увидел монахов в грубых рясах. Они стояли полукругом, обратив ко мне холодные взгляды, словно я стоял перед судом и должен был ответить за преступление, которое никак не мог вспомнить. Я повернулся, чтобы бежать, но столкнулся лицом к лицу со старейшим из них, он держал в руке березовый жезл.
— Для чего, — сказал он, — ты уклонился от своих обязанностей и повернулся спиной к Господу нашему?
Я хотел возразить, сказать ему, что никогда не уклонялся от обязанностей, что хотя созерцательная жизнь не для меня, я всегда оставался верным слугой Божьим. Но по непонятной причине слова замерли у меня на губах, а язык словно замерз и не мог издать ни звука. Лицо настоятеля было темно и иссушено, словно мертвое дерево на голой скале. С тонких губ слетели только два слова, которые он повторял снова и снова, как заклинание, медленно поднимая жезл: Deus Vult. Так хочет Бог. Постепенно его пение подхватили другие братья, сначала шепотом, но звук их голосов неуклонно рос, пока не зазвучал так громко, что я уже не мог пошевелиться, потому что эти слова гудели прямо в моем мозгу: Deus Vult.
