Следующее, что я осознал, это были небеса надо мной, напоминающие перламутровую изнанку раковины. Голова моя была тяжелой, в висках пульсировала боль, каждый вздох царапал сухое горло. Дождь барабанил по земле, мои штаны промокли и прилипли к коже, я продрог до костей. Со стоном, еще не совсем понимая, как оказался здесь, я повернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Мужчина и женщина стояли, глядя на меня: крепкий старик с сединой в волосах отвел в сторону ветку; его спутница, вероятно ровесница Леофрун, худенькая и какая-то полуголодная на вид, с испуганными глазами.
— Byw yw ynteu,[24] — сказал мужчина.
Он переглянулся с женщиной, которая была то ли его женой, то ли дочерью, трудно сказать.
Я собирался что-то сказать, но как только открыл рот, из глубины набухшего живота к горлу поднялся спазм, и все небольшое содержимое моего желудка изверглось на мокрую землю. Измученный, я закрыл глаза и рухнул вниз, моя шея больше не с состоянии была держать голову.
Смутно я слышал, как они о чем-то переговариваются, а потом почувствовал, что плыву по воздуху. Мужчина подхватил меня под руки и плечи, а женщина взяла за ноги, вместе им удалось пронести меня несколько шагов. У меня едва доставало сил шевелить пальцами, я оставил мысли о сопротивлении; все мое тело онемело от холода и усталости.
Не могу сказать, сколько прошло времени, прежде чем я понял, что мы больше не в лесу. Открыв глаза, я уже не видел покачивающихся над головой веток, не слышал шороха листьев на ветру и голосов птиц, перекликающихся друг с другом. Надо мной поднимались вверх почерневшие от сажи деревянные балки, и серело круглое отверстие в соломе, куда тянулись струйки дыма. В центре комнаты в обложенной камнями яме весело потрескивал костер; над ним на вертеле висел железный горшок, в котором булькало какое-то варево.
Меня укрывало грубое шерстяное одеяло, но под ним я был совершенно голым. Я лежал на тюфяке, набитом сухим папоротником, который в свою очередь был расстелен на деревянных досках, немного приподнятых над полом; в головах у меня стоял окованный по углам железом большой сундук, а у противоположной стены ближе к двери стояла широкая скамейка, на которой, ковыряя в зубах прутиком, сидела молодая женщина. Она смотрела на меня. Возможно, в лесу мои глаза сыграли со мной шутку, потому что теперь она казалась намного красивее. Не такая красивая, как Леофрун, должен сказать, но все же очень привлекательная. Когда я встретился с ней глазами, она улыбнулась и поднялась со стула, чтобы помочь мне сесть.
Я увидел мои подштанники, они сушились на скамье у огня. Пока женщина помешивала деревянной ложкой в горшке, я плотнее завернулся в одеяло, отчасти от того, что мне было холодно, а так же для того, чтобы скрыть мои бедра от ее взгляда, хотя, если она помогала меня раздевать, то, вероятно, все уже видела.
Скоро она вернулась с деревянной миской, в которой дымился какой-то отвар. От запаха пищи меня чуть не вырвало еще раз, но я смог сдержать бунтующий желудок.
— Yf,[25] — сказала она, встав на колени рядом со мной и протягивая мне миску.
Я взял ее трясущимися руками и плотно обхватил ладонями, чтобы на выронить и не расплескать вокруг. Среди мелко нарубленной смеси я разглядел капусту и лук-порей, и еще какие-то овощи, нарезанные так тонко, что трудно было разобрать, что там плавает.
Я поднес миску к губам и отпил немного, сначала осторожно, потому что жидкость была очень горячей. Не помню, была ли похлебка вкусной, может быть, мой язык отвык различать вкус пищи, но она показалась мне настоящим яством, потому что была первой нормальной едой, попавшей мне в рот после многих дней полуголодного существования.
— Спасибо, — сказал я, на мгновение позабыв, что надежда на то, что она понимает по-французски, была в лучшем случае незначительной.
— Annest wyf i, — сказала она, положив руку на грудь. — Annest. Paenwyssyditi?[26]
Аннест. Наверное, это ее имя. Я собирался сказать ей свое, как вдруг мне в голову пришла одна мысль. Если Эдрик со своими людьми все еще разыскивают меня, они могут расспросить людей в соседних долинах, не слышали ли они о человеке, называющем себя Танкред. В таком случае лучше назвать ей ложное имя, или не говорить вообще. Я выбрал последнее.
— Seis? — спросила она, серьезно глядя на меня.
Это слово было мне знакомо и означало англичанина; одно из немногих слов, которое я узнал за время валлийского похода.
Я покачал головой. Я не знал, как объяснить ей, что я был французом, норманном, даже бретонцем, каковыми считали меня иногда, но это было так же опасно, как называть свое имя.
— Estrawn, — сказала она. — Mi ath alwaf Estrawn.[27]
