В конце концов, я все же вышел к Северну, который был здесь гораздо уже, чем под Шрусбери. Уровень воды был необычайно низок для этого времени года, так что я без труда пересек реку вброд и направился на восток к Валу, который, к счастью, пролегал уже недалеко. Перебравшись за этот огромный гребень, я свернул к югу. Постепенно изгибы холмов стали казаться мне знакомыми, и хотя я еще не мог точно сказать, где находится мой дом, но чувствовал, что приближаюсь к нему с каждым часом. С все большим нетерпением я заставлял себя идти дальше, пока не обнаружил, что ковыляю по долине, через которую мы преследовали банду валлийских разбойников, тех самых, что напали на мою усадьбу так давно, что казалось, с тех пор прошло много лет.
Я мечтал, как снова увижу мой зал, Леофрун рядом со мной, всех остальных. Что они скажут мне? Знали ли они о событиях последних двух месяцев? Как я смогу объяснить им все?
Тот последний час был самым мучительным. Хотя ноги мои уже не сочились кровью, как после похода на Матрафал, но были покрыты волдырями, и каждый шаг был мне тяжелым испытанием. Плащ оказался порван в нескольких местах после того, как я свалился в заросли ежевики, синяки и царапины покрывали руки и грудь. Я не ел уже два дня, и так надолго растянув те крохи хлеба и сыра. Ноги едва держали мое тело, но я заставлял себя идти вперед, зная, что скоро буду сидеть в моем зале с моей женщиной, которая успокоит мою боль, накормит меня мясом с пивом, и все станет хорошо.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я увидел Red Dun, отмечающий западную границу моих владений. Теперь я точно знал, куда мне идти.
К тому моменту, когда косые лучи солнца пробились сквозь облака и коснулись ветвей и листьев, я уже успел обойти поросшие лесом склоны холма. Мое сердце билось от предвкушения встречи, а слезы радости и облегчения навернулись на глаза. Наконец я вышел из-за деревьев, чтобы увидеть то место, которое стало моим домом.
Его не было. Вместо дома, который когда-то стоял на насыпи, чернела груда сгоревших бревен и пепла. Церковь, мельница, даже частокол вокруг моего зала: все превратилось в прах и пепел.
В одно мгновение силы покинули мое тело. Беспомощный, как ребенок, я опустился на колени. Дыхание мое прервалось и воздух толчками пробивался в горло. Я не мог отвести взгляда от пепелища, отказываясь верить, что это правда, и в то же время не в силах отрицать того, что видели мои глаза. Я царапал ногтями лицо, рвал на голове волосы, хриплые стоны срывались с моих губ; то была неизвестная мне доселе мука, как будто мне глубоко в грудь вогнали копье, повернули так, чтобы пронзить сердце, а затем выдернули его из кровавой дыры. Я не мог двигаться, не мог думать, потому что слезы счастья от возвращения домой в один момент превратились в слезы горечи и отчаяния. Я не знал на кого гневаюсь больше: на тех, кто совершил это или на себя, потому что меня не было здесь, чтобы спасти мой дом от гибели. Все, к чему я так упорно шел столько лет, было уничтожено, многоцветный гобелен моей жизни превратился в бессмысленный пучок спутанных нитей, над которым курился дым остывающего кострища.
Ибо я вернулся, но Эрнфорда не было.
В отчаянии я брел через обугленные останки моей усадьбы, крича:
— Леофрун!
Не было никаких признаков ни ее ни кого-либо из оставшихся в живых. Трупы лежали на берегу реки, судя по окровавленной траве, людей здесь забивали, как скотину. Мужчины и женщины вместе встретили здесь свой конец, их тела, лишенные одежды, обуви — всего, что могло иметь для грабителей хоть какую-то ценность — были оставлены гнить под палящим солнцем и дождем, став падалью для зверей. Большая часть лиц была настолько изуродована и обглодана, что я уже не узнавал их, хотя чувствовал, что Леофрун среди них нет.
Вороны выклевывали их глазницы, копались под бледной кожей, отрывая лоскуты ярко-красной плоти, и я бежал и размахивал руками, криком пытаясь их прогнать. Хлопая крыльями с громким карканьем, чертовы птицы поднимались в воздух, но только для того, чтобы опуститься на другой труп, и сколько бы я ни метался между телами, я не мог остановить их осквернения. Над долиной, как мертвый туман, висел смрад разложения. Мухи облепили открытые раны, их жужжание наполняло воздух неумолчным гулом.
Среди тел, которые еще можно было узнать, я увидел свинопаса Гарвульфа, чьи пальцы так проворно летали по струнам кротты на каждом празднике, и девушку Хильд, ради которой умер молодой Лифинг. Ее волосы, раньше спускавшиеся ниже талии, теперь были обрезаны до плеч, а местами и короче, грубо и неровно, как будто это сделали ножом, а их концы слиплись от крови, которая бежала из глубокой раны на шее под затылком.
Ни один из них не заслуживал того, чтобы вот так встретить свой конец. Этого не должно было произойти.
