Что бы она ни пыталась сказать, в моих ушах ее слова звучали просто шумом. Конечно, моя неспособность говорить на ее языке, огорчила и разочаровала ее. Когда я сделал еще один глоток бульона, она быстро встала и исчезла снаружи, выкликая того, кто, вероятно, был ее мужем или отцом. В прямоугольнике раскрытого дверного проема все еще падал дождь, собираясь в лужи в ямках и колеях. За все годы моих странствий я еще не видал страны, такой сырой и бесприютной, как эта.
Оставшись в одиночестве, я попытался собраться с силами и встать. Было ясно одно: мне нельзя оставаться здесь. Я не знал, куда мне идти, но все равно надо было убраться подальше от Матрафала и Эдрика, а так же людей Бледдина, хотя было маловероятно, что искать меня будут валлийцы. К сожалению, ноги не слушались меня, и я не был уверен, смогу ли дойти даже до порога. Внезапно на меня обрушилось головокружение, я пошатнулся и повалился на сундук, не забывая громко ругаться.
В дверях сразу появилась Аннест вместе с седым мужчиной. Вместе они помогли мне вернуться на кровать, а потом накрыли мои дрожащие плечи вторым рваным одеялом. Мой лоб все еще болел, и я потер ладонью то место, где боль пыталась через кость вырваться наружу, словно мое прикосновение могло облегчить ее.
Аннест принесла снаружи дров и добавила их в очаг, аккуратно подкладывая по одной ветке, пока я не начал чувствовать тепло пламени на своей коже. Пока она занималась очагом, мужчина подошел к сундуку и извлек из него что-то вроде полоски серой коры. Он отрезал ножом кусок размером с большой палец и мягко вложил его в мою руку. Когда я вопросительно посмотрел на него, он отрезал еще один кусок, положил в рот и начал старательно жевать, активно двигая челюстью, чтобы показать, что я должен сделать. Сообразив, наконец, я последовал его примеру, морщась от терпкого вкуса и вязкой горечи на зубах и языке. Отец Эрхембальд иногда давал варево из сушеной ивовой коры тем, кто приходил к нему искать исцеления от лихорадки, вздутия живота и других болезней, и я решил, что это то же самое средство.
Продолжая жевать кору, пока челюсть не устала, я снова лег. Вскоре головная боль отступила, и моей последней мыслью перед погружением в сон было, что ивовая кора оказалась отличным лекарством, даже слишком.
Они очень хорошо заботились обо мне в следующие две недели: Аннест и ее отец, как я понял, мужчина по имени Каделл. Несколько дней я метался в бреду, наплывавшим на меня вместе с приступами лихорадки. В недолгие моменты бодрствования я пытался, но не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя так плохо. Однако, через несколько дней потливость и озноб прошли, и ко мне вернулся аппетит. Чем больше я ел их пищу и пил их пиво, тем быстрее возвращались ко мне силы, пока примерно через неделю лихорадка не прошла совсем и я уже стал в состоянии выходить за порог, чтобы помочь собрать хвороста в лесу и принести воды для котелка. Конечно, я еще не пришел в должную форму, и был подвержен приступам кашля, но уже крепко держался на ногах, и был рад хотя бы этому.
Вместе с моими высохшими штанами, они нашли для меня льняную рубашку и протертый до кожи, оборванный по краям олений плащ, который вполне мог принадлежать отцу Каделла, если не деду, так много на нем было штопок и заплат. Ни Каделл, ни Аннест не носили обуви и потому ничего не могли предложить мне, но я уже уверенно ходил босиком, так как мои волдыри и язвы полностью зажили.
Одним словом, я копил силы до того самого утра, когда я понял, что мне пришло время уйти. Сказать, что я полностью выздоровел, было бы ложью, но я уже достаточно долго задержался здесь. Пока шла война и где-то далеко решалась судьба королевства, я не мог быть спокоен. Где-то мои братья по оружию, мой господин и мой король нуждались во мне, и моим долгом было вернуться, чтобы помочь им. И потому я должен был вернуться.
Валлиец с дочерью тоже понимали это, они видели, как день ото дня растет мое нетерпение, и не пытались остановить меня, да и не смогли бы. Сначала я собирался оставить их, не прощаясь, пока они спали, но девушка была очень чуткой и проснулась при первом же шорохе с моей постели. Не успел я пройти и половины пути до порога, как она уже растолкала отца.
— Estrawn, — позвал Каделл, потирая мутные глаза.
Таково было имя, которым они решили называть меня.
— Мне пора идти, — ответил я, чувствуя, что надо что-то сказать, даже если они не поймут меня. — Я должен вернуться к своим людям.
— Aros titheu,[28] — он указал на меня пальцем, а потом, отбросив одеяло, поднялся с тюфяка и прошел к столу, который стоял у стены.
Он собрал немного овечьего сыра, несколько лепешек, оставшихся с прошлого дня, завязал их в тряпицу и привязал этот узелок к концу крепкой палки, которой здесь подпирали дверь.
— Duw gyda chi.[29]
