Раньше я его не слышала, но стоило его включить, как меня охватило какое-то экстатическое чувство узнавания. Музыка, казалось, проникала глубоко внутрь, трогала и преображала. Я начала танцевать по квартире, хотя на мне было только нижнее белье. Понятия не имела, что делаю, импровизировала как могла, поднимая ноги и запрокидывая голову. Я ловила взгляд своего отражения в длинном зеркале, когда проносилась мимо. Тело больше не казалось громоздким и неуклюжим. Наоборот – оно стало ловким и грациозным.
Лежа в ванне, я начала плавно покачиваться в такт музыке, звучащей в моей голове. Сначала вода грозила перелиться через бортик, но, балансируя на краю ванны, она как будто стала неожиданно вязкой и заскользила обратно по фарфору. Я сомкнула ладони, подняла их над собой и позволила воде струйками стекать по голове и плечам. В этот момент дверь ванной открылась. Затем приглушенный голос сказал:
– Прошу прощения.
Дверь закрылась.
Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это был Стюарт. Когда я вернулась в спальню, он сидел в кресле с раскрытой книгой на коленях и ничего мне не сказал. А потом, пока я расчесывала волосы, он все же тихо проговорил:
– К тебе мог ворваться кто угодно…
– Да, неудобно получилось.
– Ты забыла запереть дверь.
– Знаю… Я не подумала.
– Ничего страшного, что зашел я. Но ведь это мог быть и не я. В этом-то и дело. Будь впредь внимательнее, ладно?
– Обещаю тебе, такого больше не повторится, – сказала я.
Он улыбнулся мне поверх очков, а затем вернулся к своей книге.
Когда мы выходили из отеля на следующее утро, портье передал нам записку от Чарльза Филлипса. В ней говорилось, что он уехал в Кембридж и вернется только во второй половине дня. Мы со Стюартом вернулись к работе: он продолжал составлять карту участка, а я – разглаживать и просеивать песок в южном углу погребальной камеры. Облака вскоре разошлись, и, когда миссис Претти и Роберт вышли на улицу, солнце палило так яростно, как еще ни разу тем летом.
В одиннадцать часов дворецкий миссис Претти принес поднос с двумя кувшинами лимонной ячменной воды и стаканы. Мы все сделали перерыв и начали пить. Никто ничего не говорил. Знаю, что мне свойственно неправильно понимать настроение людей, но мне показалось, что повисшее молчание было нетерпеливым, ожидающим. Как будто мы все что-то предвкушали, но никто не хотел говорить об этом вслух.
Освежившись, я снова принялась за работу. Земляная корка под ногами казалась достаточно прочной. Отовсюду летела пыль, покрывая мои руки и волосы. Обычно, когда сосредотачиваешься на таком небольшом участке работы, дело не просто поглощает, но еще и успокаивает. Весь мир сжимается до нескольких квадратных дюймов, и больше ничего не имеет значения.
Но сейчас что-то меня сбивало. Я думала все свалить на жару, хотя прекрасно понимала, что дело вовсе не в этом. Руки продолжали работать, но разум был занят другим. Мысли продолжали блуждать, все время возвращаясь к одному и тому же. Как я ни старалась, один образ отогнать у меня никак не выходило. Он плавал в моей голове всю ночь, возникая перед глазами, когда я пыталась убедить себя, что уже почти заснула.
Все это время я вспоминала лицо Стюарта, заглянувшего в ванную. Только теперь пар рассеялся, и я видела его совершенно отчетливо. Он был удивлен, но не просто удивлен, а что-то еще. Я сказала себе, что, должно быть, ошибаюсь и переживаю из-за пустяков. Но и это не помогло. Чем больше я говорила себе не переживать, тем менее убедительно это звучало.
Стюарт – прекрасный человек, мудрый, добрый и уравновешенный. Мне так повезло, по-настоящему повезло, что я его нашла. Еще нас связывают общие интересы. А это, я уверена, и есть залог прочных отношений.
И все же я знаю, что что-то, видимо, делаю не так. И страшным образом разочаровываю Стюарта. Не могу понять, в чем дело – то ли в моем беспокойном характере, то ли во внешности. Мне так хочется быть для него привлекательной, но выходит наоборот. Я его отталкиваю. Понятия не имею, как все исправить и к кому обратиться за советом.
Руки продолжали работать, а перед глазами возникло что-то вроде дымки. Со злостью я вытерла влагу. Только тогда заметила, что передо мной лежит. Первой мыслью было, что я, должно быть, что-то уронила. Или кто-то уронил.
Я протянула руку, и мои пальцы коснулись маленького, твердого предмета. И тут я услышала свой же голос: «Ого!» Я взяла его в руки. На моей ладони оказалась золотая пирамидка. Сверху приплюснутая и украшенная крошечными кусочками граната и лазурита. В центре приплюснутой вершины находился квадрат, состоящий из еще более мелких синих и белых стеклышек.
– Стюарт, – сказала я.
Голос звучал слабо и как будто принадлежал не мне.
Он сидел наверху траншеи и составлял карту. Я увидела, как он поднял голову:
– Что такое, дорогая?
– Подойдешь?
Я положила пирамидку на ладонь Стюарта, и меня поразило, насколько меньше она казалась в его руке, чем в моей. Он долго смотрел на нее, а потом спросил:
– Где ты ее нашла?
