И вместе с ним мы чувствовали, что начинает что-то меняться. Забрезжил рассвет, наступают новые времена. И мы старались приблизить их как могли. Одним из самых отважных и неутомимых бойцов среди нас тогда оказался Алесь Адамович, бесстрашный, неподвластный пуле-дуре белорусский партизан, писатель, нашедший свою дорогу к «сверхлитературе» в годы, когда над человечеством нависла угроза самоуничтожения.
Алесь стремительно ворвался в нашу жизнь в конце семидесятых, когда Карякин все больше погружался в проблемы ядерной и экологической угроз человечеству. В Адамовиче он нашел заинтересованного собеседника, а потом и соратника.
Обычно, приезжая из Минска, Алесь появлялся в нашей клетушке в Новых Черемушках и, едва устроившись в единственном кресле между стеллажами, столом и карякинским топчаном, немедленно требовал: «Ну, давай все новое, что появилось и что стоит прочитать. Поговорим потом». Тут же погружался в чтение, иногда на многие часы.
Поражала в нем ненасытность, живое восприятие всякого нового слова и немедленная отдача. Мозг его был устроен так, что, едва переварив новые идеи, толкал его обладателя к собственным формулировкам, к сотворчеству и творчеству. А при фантастической его работоспособности результат не медлил сказаться. Порой Карякин посмеивался: «Алесь, с тобой опасно говорить. Тебе скажи что-нибудь, а завтра прочтешь в газете». Алесь действительно оставался партизанским спринтером. Сказал, как выстрелил, и… немедленный результат: готовая статья.
Карякин вообще любил подшутить над неутомимым Адамовичем. В одном своем письме к Даниилу Александровичу Гранину ехидничает: «Завидую и не завидую Вам: этот странный человек – Алесь Адамович наконец уехал от нас к Вам. Войнич ничего не понимала в оводах»[42].
Вот уж к кому можно было отнести знаменитые толстовские слова: «Весь мир погибнет, если я остановлюсь», так это к Адамовичу. Порой казалось, у него вообще не было защитного кожного покрова – сплошные обнаженные нервы. И это притом, что выглядел он вполне спокойным и даже чуть медлительным человеком. Я никогда не видела его кричащим, вышедшим из себя, тем более ругающимся. Он никогда не пил спиртного. Все это знали и подшучивали над ним: Александр Михайлович, знаем, что вы пьете только молоко и кефир. Но, может, позволите себе… стакан крепкого чая? А Карякин нередко сетовал: «Эх, Алесь, Алесь, ты умница и замечательный человек, а если б ты еще и выпивал – цены бы тебе не было». В ответ получал: «Каряка, ты тоже не дурак, но тебе цены не было бы, если бы ты не пил».
Алесь Адамович выступает перед защитниками Белого дома. Август 1991
Интеллигентный, мягкий Адамович в деле был абсолютно непреклонным. Это сразу понял Элем Климов. Когда они писали сценарий «Убейте Гитлера», в какой-то момент Элем прямо сказал Алесю: получается такой жестокий фильм, что вряд ли кто-нибудь сможет его смотреть. Но тот ответил: «Пусть не смотрят. Мы должны это оставить после себя. Как свидетельство войны, как мольбу о мире». У Адамовича перед своим народом, пережившим такую трагедию, был долг.
А когда фильм после всех мытарств был сделан, а на дворе стоял 1985 год и на носу был Московский международный фестиваль, из Минска опять пришел донос на Климова и Адамовича. И председатель Госкомитета по кинематографии Ермаш, испугавшись, решил подстраховаться и собрал Совет киногенералов (Герасимов, Чухрай, Кулиджанов). Все вроде бы одобрили фильм, но каждый сделал замечания. Вот за это и уцепился ушлый чиновник. Предложил Климову учесть замечания, а фильм пока отложить. Элем психанул: «Ничего менять не буду. Можете делать с фильмом что угодно. Я уезжаю». Хлопнул дверью и ушел. Ермаш – за ним.
И тут всем врезал Адамович, обратившись, правда, к Кулиджанову: «Мы литераторы – говно, но такого дерьма, как вы, киношники, я еще не видел. Вы что, не понимаете, что угробили своего товарища? Отдали его и его картину на растерзание». Надо отдать должное Кулиджанову. Побежал за Ермашом. Уговорил. Дали экран. На Московском кинофестивале 1985 года фильм Климова – Адамовича получил первый приз.
Адамович умел сражаться. Он действительно не знал страха или преодолел его навсегда, когда четырнадцатилетним пацаном пошел воевать в партизанский отряд. В конце жизни признался: «Я смерти не боюсь. Я мог мальчишкой умереть на войне. Оставшаяся жизнь мне была в подарок»[43]
Вся его послевоенная жизнь была жизнью
Карякин очень рано прочел книги Адамовича – и первую «Сыновья уходят в бой» (1969) и «Хатынскую повесть» (1971), которая так потрясла Элема Климова и стала первоначальным толчком для крепкой дружбы этих трех столь талантливых людей.
