Но скоро за эти подвиги пришлось платить. На квартире Якира, где Юлик жил уже зятем, начались обыски, стали и его приглашать на Лубянку. Вскоре Кима уволили из физматшколы при МГУ, где поэт и бард с упоением преподавал историю и русскую литературу будущим светилам науки, а раз в неделю устраивал в актовом зале литературные чтения о Бабеле, Зощенко, Булгакове. Занимался он с ребятами и самодеятельным театром, где ученики его с энтузиазмом распевали в мюзиклах песни учителя. Не помогло даже заступничество великого математика академика Колмогорова, курировавшего эту школу.
У Карякина с Петром Якиром были сложные отношения из-за многочисленных и порой неопрятных связей последнего, что позволяло провокаторам и чекистским агентам свободно проникать в его дом на Автозаводской, знаменитый «Автозавод», всегда нараспашку открытый для всех.
Вспоминается один очень значимый эпизод в жизни Карякина. После ошеломившего всех выступления на вечере памяти Платонова в ЦДЛ в январе 1968 года Юра спускается в зал. К нему бросается Петр Якир. Сует бумагу (это было обращение «К деятелям науки, культуры, искусства» с протестом против ресталинизации и преследования инакомыслящих»):
– Юра, мы тут написали протест против возрождения сталинизма. Ты только что об этом говорил. Подпиши.
Карякин прочитал, перечитал и сказал: «Я подписывать не буду. Во-первых, потому, что я сказал все, что хотел. А во-вторых, дал себе зарок чужих бумаг не подписывать, а писать самому».
Ну а потом, уже в 1972 году, когда в КГБ готовили дело по поводу издания «Хроники текущих событий», Карякина допрашивали на Лубянке и сделали ему очную ставку с арестованным в июне этого года Петром Якиром. Дело в том, что на следствии Якир признал «антисоветский характер» своей деятельности и вместе с подельником Виктором Красиным пошел на сотрудничество со следствием, дал показания на двести человек. Среди них был и Карякин. К делу были привлечены многие обвиняемые, свидетели, у них производили обыски, перлюстрировали почту. Но потом дело это спустили на тормозах. Все решили свести к показательному процессу Якира и Красина, представив их как «отдельных отщепенцев». Якира при этом шантажировали арестом дочери Ирины, которая на допросах вела себя достойно, не назвав никаких имен. Ей в связи с ее «противоправной деятельностью» было объявлено лишь официальное предостережение.
Для Иры Якир и Юлика это были очень тяжелые дни. Они знали, что многих людей вызывают на допросы. Помню, Юра рассказывал, как на очной ставке с Петром сумел отбить его «показания». Но какой жалкий вид имел столь уважаемый старый лагерник! Карякин был расстроен и переживал это не меньше, чем допросы, что учиняли ему иезуиты с Лубянки. На суде, который состоялся в Москве в 1973 году, Якир и Красин признали себя виновными в антисоветской агитации и заявили о своем раскаянии. Их приговорили к трем годам заключения и трем годам ссылки каждого. 5 сентября 1973 года Якир и Красин публично покаялись на пресс-конференции.
Я всегда была далека от диссидентского движения. Карякин не посвящал меня в «крамольные» дела, хотя давал читать самое важное из самиздатовской литературы. Петра Якира я в то время не связывала с Юлием Кимом, песни которого слышала, и они мне нравились не меньше чем песни Галича и Окуджавы. Порой я узнавала по песенкам Кима то, о чем никогда не рассказывали мне ни Тошка Якобсон, ни Карякин. Узнала, что такое шмон, не задумывалась, что это может произойти и в нашем доме, ведь через него проходило немало запрещенной литературы. Особенно мне запомнилась очень интересная книга Авторханова «Технология власти». Ее Юра достал для Солженицына. И вот, услышав от кого-то новую песенку Юлика, с удовольствием спела ее Карякину. И вдруг заметила, что Юра несколько изменился в лице:
