Впрочем, подмога карякинская обернулась скандалом. Вот как сам Юлик рассказал об этом: «…когда гнесинский директор начал что-то бубнить уничижительное – эх как ты его размазал по стенке, как ты его позором публично заклеймил (что, понятно, способствовало быстрейшему закрытию спектакля – а также его рекламе, когда он возобновился в другом месте)!»[55] Спектакль потом поставили в Театре Советской армии Алла Сигалова и Олег Кудряшев.
И почти в те же годы, а может, ближе к перестройке Юлий Ким (опять не удержусь от цитирования его, ну кто может лучше сформулировать!) «внес свой посильный вклад в борьбу за мир, которую тогда развели Карякин с Алесем Адамовичем и Анатолием Беляевым (главный редактор журнала «ХХ век и мир». –
Карякин, много писавший в те годы о глобальных проблемах, всем друзьям и недругам втемяшивал мысль о том, что человечество стало технологически смертным. Это произвело на поэта сильное впечатление. И он то ли от страха за человечество, то ли по зову совести написал удивительное музыкальное сочинение «Ной и его сыновья», притчу о Генсеке ООН, пожертвовавшем жизнью сыновей для того, чтобы человечество свою смертность осознало.
Пьесу напечатали в вышеупомянутом журнале «ХХ век и мир». А Сандро Товстоногов поставил спектакль в Театре Станиславского. Но понадобилась артиллерийская поддержка ответственных работников Международного отдела ЦК и самого «тяжеловеса» Александра Бовина, чтобы все дошло до зрителей. Да еще накануне премьеры Сергей Шакуров, который должен был играть Ноя, сломал ногу, и пришлось Юлию Киму самому выйти на сцену. Зритель тех первых спектаклей не проиграл!
В воздухе чувствовались перемены. Если раньше я с опаской передавала только надежным друзьям в институте самиздат и тамиздат, напечатанный на машинке, то теперь мы с одним надежным человеком приспособили в институте ксерокс для внеслужебных целей. Вообще-то, ксероксы были во многих учреждениях, но только там, где надо, и всегда под строгим контролем: работающие на них были обязаны вести учет распечатанных страниц. Но мы печатали и Высоцкого, и Галича, и Кима для себя и даже для начальства, ну, конечно, с учетом, кто есть кто. Ко мне с просьбами достать билетик на Таганку обращались многие. На карякинских спектаклях «Современника» в малом зале по «Запискам из подполья» нередко набивался полный зал наших сотрудников.
В. Лукин, Ю. Ким, И. Зорина на международной конференции Азиатско-Тихоокеанского региона «Диалог, мир, сотрудничество». Владивосток. Октябрь 1988
Ну а когда пришел Горбачев, джинна гласности выпустили из бутылки – и понеслось. Заговорили все. Как грибы, повылезали всякие неформалы. И все-таки было страшновато.
Однажды в институте пришедший к нам в Отдел развивающихся стран работать из КГБ специалист по Латинской Америки N. как-то почти дружески заметил мне: «Вот вы теперь разговорились, а ведь всех вас, неформалов, учитывают. Уж о твоем Карякине знают всё, каждый шаг – на учете». Признаться, я труханула. И когда услышала новую песенку Кима «Историческую перестроечную», подумала: «Ну, точно про меня!»
И вдруг в один прекрасный майский день (оказалось, как раз в День пограничника, 26 мая 1987 года) на Красной площади в Москве, рядышком с собором Василия Блаженного, приземлился на легком самолете молодой немецкий пилот, мальчишка (18 лет!). Вышел из самолета и стал раздавать автографы. Примерно через час его арестовали.
Но вся перестроечная общественность, все сторонники «нового мышления» успели возрадоваться. Москвичи временно переименовали Красную площадь в Шереметьево-3. А потом пошли слухи, что у фонтана возле Большого театра выставлен пост милиции – на случай, если всплывет американская подводная лодка.
И кто опять написал лучшее поэтическое приветствие? Конечно, наш веселый и ироничный трубадур Юлий Ким. Пимен наш великий, хроникер всей нашей жизни.
